– Она мне строго-настрого запретила рассказывать свои горести полицейским, даже воображаемым, как вы.
– И объяснила почему?
– Она сказала, что никто мне не поверит.
– Права ваша Марлен. Познакомьте меня с ней! Пусть она ко мне зайдет!
– Я потерял с ней связь.
– Как жаль.
– Она прекрасно пела. И обещала, что убьет меня, если я все это расскажу полиции или кому-нибудь еще.
– Неудивительно. Кстати, мы подъезжаем к пансионату.
– Уже стемнело.
– И сгустились тучи. Удачи вам с невестой.
– Нет же, она мне не…
Он огляделся по сторонам. Воображаемая женщина-сержант растаяла в воздухе, и он стоял один у входа в здание, в конце асфальтированной дороги. У пансионата горел фонарь, а дальше – темнота. Не видно было Кабаненка, укрывшегося в кустах после жуткой пробежки: ему пришлось во все лопатки улепетывать от собак каких-то ужасно крикливых охотников, наверное немного пьяных под конец дня, ознаменованного неудачами. Кабаненок застыл во тьме, в густых зарослях, на безопасном расстоянии от охотников. В нескольких шагах от него горел последний фонарь на краю кое-как заасфальтированной улицы. Он нечаянно загляделся на мотыльков, опьяненных светом, кружащих вокруг фонаря, готовых сгореть, только бы подлететь поближе, словно те, кто сгорает от любви, которая приносит несчастье и разрушение. И, сам не зная точно, откуда он это взял, он произнес, in girum imus nocte. А может быть, он повторял слова Ранна?
Чуть поодаль по лестнице пансионата поднялся человек, очень мило улыбнулся женщине, сидевшей на вахте, и сказал, что пришел навестить очень близкую подругу. Однако этих слов Кабаненок не слышал. А может быть, и слышал.
– Вы о ком?
– О Лео Феррис.
– Мне кажется, что посетителей к ней не пускают.
– Как же так!.. Я приехал из Портбоу…[44] Она будет рада меня видеть.
– Ах, какая жалость… А кто вы такой?
– Я ее двоюродный брат. В детстве и юности мы были неразлучны. Да и всю жизнь. Но в последнее время у нас обоих было очень много работы, мы давно не виделись, и вот теперь, когда мне сказали, что она… я прибыл из Портбоу. Она будет рада меня видеть. – Он показал ей пачку купюр. – Мне нужно вернуть ей этот долг: я уверен, деньги ей пригодятся.
– В палатах деньги хранить запрещено.
– Надо же…
Он почувствовал себя болваном со своей пачкой денег.
– Вы можете положить деньги в сберегательную кассу пансионата на ее имя. Она получит квитанцию… Мы можем выписать квитанцию и вам, если хотите. Можно мне повидаться с Лео?
– Уже поздновато… Постараемся что-нибудь придумать.
Придумала медсестра следующее: она отвела Измаила в палату, где Лео сидела и смотрела на город через огромное окно. На Барселону в полутьме и сотни фонарей, рассыпанных по горам, как светлячки. Какой красивый вид, правда, Лео? Все для тебя одной.
Лео ничего не ответила, как будто не расслышала. Она всматривалась в город из тьмы и света; и, как эхо, все еще повторяла, не может быть, не может быть, только не это.
– Лео… Бедняжка, сколько я принес тебе горя.
Она вглядывалась в светлячков, разбросанных по Барселоне. В фонари, бывшие светлячками… Она горевала, чуть не таяла от горя.
– Ты замерзла? Лео, я люблю тебя. Слышишь?
Он не знал, слышит она его или нет.
– Она вас не слышит… – сказала медсестра. – Она…
Измаил обернулся. Медсестра, стоявшая у дверей, несколько раз показала пальцем на часы.
– Сейчас я вернусь, любовь моя…
– Нет… – прошептала медсестра. – Вы не сможете сюда вернуться до завтра. Тут распорядок дня…
Измаил осторожно опустился на корточки, чтобы его лицо было вровень с Лео, и сказал, тогда я приготовлю тебе завтрак.
Через минуту он расстался с деньгами и положил их в сберегательную кассу на имя Лео, пообещав, что завтра принесет паспорт. Я человек рассеянный, и… не люблю носить при себе столько денег… понимаете?
Нет. Ничего они не понимали. Но разрешили ему вложить деньги на имя Лео Феррис, заставив его поклясться, что назавтра он принесет все необходимые документы не-пре-мен-но!
По дороге к выходу медсестра, которая ни на секунду не поверила россказням о двоюродном брате из Портбоу, сказала ему, я очень вам сочувствую; завтра вы сможете побыть с ней подольше. И не беспокойтесь. Насколько я знаю…
– Что? – навострил уши Измаил.
– Нет, просто… врач говорит, что она скоро поправится. Но от меня вы этого не слышали.
– Благодарю вас! Вы ангел.
– Приходите к ней завтра в любое время с девяти утра.
– Здесь есть рядом гостиница?
– Да, в двух шагах. Совсем рядом: на площади.
– Тогда до завтра.
Измаил вышел из пансионата. На улице стояла почти сплошная тьма и приятная прохлада. Он чувствовал себя немного свободнее. Ему еще многое предстояло решить для того, чтобы начатое тогда, когда он сел в машину к Томеу, покрылось мраком. Измаил не мог знать, что Лео, когда он вышел, улыбнулась в первый раз за все ее пребывание в пансионате.
