И в самом деле — дорога далее вновь поднималась вверх, на высокий лесистый холм, конечно же, совершенно мне незнакомый. Там, на самой вершине, частично спрятавшись за густыми кронами деревьев, вздымалась темная громада, походившая то ли на руины замка, то ли на случайное нагромождение камней. Но, вне всякого сомнения, эти странные башни были обитаемы — во тьме то и дело мелькали искорки зеленоватого света.
Я не знала, чего мне хотелось в меньшей степени — блуждать в мрачной чаще или же направиться к недоброму лесному замку, но на спутников моих открывшийся вид оказал странное воздействие.
— Надо идти туда! — воскликнул Мелихаро, а Леопольд внезапно поддержал его в самых горячих выражениях, обычно ему несвойственных.
В первый раз мы сошлись во мнениях с Гонорием, который тревожно заржал и попятился. Я переводила взгляд с демона на магистра и от расстройства кусала губы — с ними определенно происходило нечто странное. Не раз мне пригождалась особенность, частично связанная с малыми чародейскими дарованиями: я была устойчива к магическому внушению. Вот и сейчас я не ощущала зова, что смутил умы моих спутников и заставил их мгновенно забыть о том, что встречи с кем-либо на Темной Дороге не сулили ничего доброго.
Мне не оставалось ничего другого, кроме как следовать за демоном и чародеем. Раз уж магистр не замечал, как отчаянно упирается всеми четырьмя ногами Гонорий, мои воззвания и подавно остались бы напрасными. Я то и дело забегала вперед и заглядывала в лица Мелихаро и Леопольду — одно это заставило бы людей, не находящихся под воздействием чар, задуматься о своем неразумном поведении. Но все оказалось именно так плохо, как я и предполагала: зрачки у обоих расширились, лица то и дело подергивались от нервного тика, и ничего вокруг себя, кроме неодолимо зовущих руин на холме, они не замечали. Именно так выглядело действие сильной гипнотической магии и чем выше по склону мы поднимались — тем сильнее я его чувствовала. Пока что мне удавалось не поддаться влиянию чужой силы, но толку от этого было немного и я костерила мысленно на все лады здешние порядки, при которых и без того сбитых с толку путников непременно нужно было куда-то заманивать на погибель.
В какой-то момент мне даже подумалось, что стоит попробовать отвести зловредные чары, использовав одну из известных мне формул попроще. Но мне тут же на ум пришли недавние слова магистра, который хоть и являлся отменным занудой, частенько говаривал дельные вещи: использовать магию при свете двух лун, да еще и ступая по Темной Дороге, не следовало. Даже в привычном нам мире применение чар нередко оборачивалось неприятными неожиданностями. Боюсь, даже сам Артиморус Авильский не смог бы поклясться своей бородой, что прочтенная им формула непременно сработает, как прописано в учебнике — если речь шла о чем-то более сложном, нежели создание пары-тройки искр огня. Что уж говорить обо мне — недоучке, постигавшей премудрость чародейской науки самостоятельно, да еще и не знающей толком, где же нас угораздило очутиться? Собственно, то, что мы попали в эту передрягу, и являлось неопровержимым доказательством печальной истины: колдовала я из рук вон плохо, не понимая толком, что делаю.
Стоило мне увидеть, что мы находимся почти рядом с руинами, как мое отчаяние усилилось стократно: теперь их можно было разглядеть в подробностях и убедиться, что ничего хорошего нас здесь ждать не может. Остатки стен выглядели древними, будто их возвели одновременно с созданием этого мрачного мира. Вплотную к ним подступали высокие деревья, оплетая камни своими голыми ветвями и впиваясь в основание стены могучими корнями. Если бы камни, из которых возвели стену древние мастера, не были пригнаны один к другому с необычайной точностью, то безжалостный лес давно бы разрушил башню. И сейчас она лишь отдаленно напоминала рукотворное сооружение — я видела ее издали, когда строгие линии, свойственные лишь строениям, хорошо угадывались в свете лун, но здесь, у ее подножия, могла бы подумать, что мы стоим у нагромождения валунов, венчающих холм по непонятной причуде природы.
Одним словом, люди не могли ни возвести эти стены, ни обитать в них. А так как до моих ушей все яснее доносилась музыка — немудреная, но чрезвычайно тоскливая, — то любой бы догадался, что некие существа, достаточно разумные для того, чтобы скрашивать свою жизнь музицированием, обрели приют в этих стенах. Насколько мне было известно, ни один вид разумных существ, встречавшихся в нашем мире, людей не любил, считая нас слишком многочисленными, живучими и наглыми. Скорее всего, точно так же дело обстояло и в этих краях, вот только здесь мы вдобавок ко всему являлись чужаками. О правилах вежества, имеющих здесь хождение, я тоже знала маловато, но подозревала: то, что нас сюда завлекли при помощи чар, еще не делает нас прошеными гостями.
