– Могли бы и не уточнять, – пробурчала я, так как из своего опыта общения с лошадьми усвоила накрепко – все они брыкаются. А большая часть – еще и кусается.
Гонорий фыркал, упирался и явно желал мне зла. Я попыталась скормить ему пару яблок, но он все своим видом показал, что лучше съест старый сапог, пропитанный крысиным ядом. Если я делала шаг вперед, то упрямый Гонорий делал два шага назад, поэтому передвигались мы, в основном, пятясь. Виро, между тем, улегся на травке под яблоней, достал из сумки очередной обед и не обращал на мои страдания ровно никакого внимания, явно посчитав, что конь в результате всех этих передвижений не пострадает, а об остальном заботиться не стоит.
Как всегда, то, что представлялось простым и легким делом в книжках и на словах, грозило полным провалом в жизни.
– Констан, милейший, – пропыхтела я, изо всех сил повиснув на поводьях. – Сходи-ка, поищи боярышник и наруби кольев. И подлиннее.
– Это чтоб в волкодлака ими тыкать?
– Ну а куда же! – гаркнула я, а потом, понизив голос, сообщила Гонорию, которого уже успела возненавидеть:
– Но если ты не поможешь нам его найти, то станешь первой в истории лошадью, которую посадили на кол!
Уж не знаю, насколько лошади разумны, но после этого Гонорий нехотя сделал пару шагов вперед, а я от неожиданности шлепнулась на весьма колючий куст.
Дело сдвинулось с места: конь с большой неохотой шел за мной, для порядка упираясь через каждые два-три шага. Неподалеку были слышны глухие удары и треск ветвей – Констан сокрушал приглянувшееся ему в качестве боярышника дерево горе-лопатой. Виро дремал, подложив под голову плащ.
Вскоре обнаружился еще один изъян народного способа борьбы с волкодлаками. Уж не знаю, каких лошадей использовали герои песен и сказаний – быть может, то были специальные снулые и покладистые животные, наподобие тех, что смиренно вращают мельничные жернова. Эти славные непарнокопытные тихо и мирно брели за владельцами, не обращая внимания, куда те их тащат – в овраг или же по отвесной скале. И лишь почуяв волкодлачий дух, они останавливались как вкопанные, впрочем, не причиняя хозяину никаких хлопот вроде падения в заросли ежевики, и знаками поясняли, в какой именно могилке затаилось чудовище. А потом еще и копать помогали.
То ли дело Гонорий – существо избалованное, испорченное и ничего не соображающее в охоте на нежить. Он пятился и от могилок, и от кустов, и от ежей, потревоженных нами в кустах. Если бы я принимала всерьез все его взбрыкивания и замирания, то следовало бы признать, что львиная доля воротищенцев стала волкодлаками после своей кончины, а ежи-оборотни – бич дальних и ближних окрестностей.
– Вот, госпожа Каррен, нарубил я колышков! – ликуя, оповестил меня Констан, появившийся на нашем пути, и Гонорий немедленно попятился от него, явно намекая, что именно в Констана следует ткнуть колом в первую очередь. Тут я с ним была солидарна в некоторой степени, поэтому даже не обозвала "тупой скотиной", как делала это последние полчаса, извлекая из себя особо крупные колючки.
Я осмотрела колья, годные на то, чтоб подвязывать к ним на огороде огурцы. Две штуки были осиновыми, один – ореховый, а последний – откровенно березовый.
– Отличный боярышник уродил в этих краях, – радушно сказала я. – Ну, что ж, продолжим поиски…
Надо сказать, что к тому моменту я уже смирилась, что все мои намерения пошли прахом, тем более что находить и откапывать волкодлака я не собиралась. Поэтому в моей голове оформилась мысль о том, что стоит еще немного побродить по кустам, затем сказать своим спутникам, что мы ошиблись кладбищем и вернуться домой. Ясное дело, что это был никудышный план, но он включал в себя ужин и сон в чистой постели. На данный момент это компенсировало все его недостатки.
В душе моей воцарился относительный покой. Гонорий исправно пятился и дергал головой, пихая меня из одних кустов в другие; Констан волок охапку кольев, кося глазом на коня и явно пытаясь обнаружить в его поведении хоть что-то необычное. "Вот до того дерева дойдем и все", – подумала я, привычно выбираясь из колючих зарослей.
– Ишь негодяи-то какие!!! – вдруг раздался дребезжащий старческий голос. – Что удумали, ироды! Кобылу свою жирную на кладбище выпасывать!!! На людских костях!
На тропинке стояла бабка весьма грозного вида с пучком полевых цветов в руке.
– Последние времена пришли, не иначе! – вещала она. – Хвала богам всемилостивым, не дожил мой покойный муж, чтоб увидеть эдакое непотребство. Покойники ить в гробах переворачиваются, чуют, что над их головами скот четвероногий копыта свои в землицу освященную впечатываить по людскому попущению! Но ничего, будет вам наука, как подохнет ваша кобыла в страшных мучениях. От кладбищенской-то травы да яблочек смерть лютая, падучая, судорогами и кровавым потом известная!
