— Сама сказала, ей в тело войти надо, — отрезал Мишка. — Да и спешить некуда. Это дело нехитрое, — закончил он, поднимаясь и подходя к жене. — Нравятся? — спросил он, беря её за плечи.
— Очень, — радостно улыбнулась Настя.
— Вот и носи на здоровье.
— Спаси Христос, Мишаня, — пролепетала девушка, прижимаясь к нему всем телом. — Спаси Христос. За доброту, за ласку и за то, что в обиду не даёшь, — еле слышно добавила она.
— Свою жену только я обижать могу, — усмехнулся парень, целуя её в губы.
Не ожидавшая такой ласки Настя судорожно вздохнула и обмякла в его объятиях, прижимаясь к мужу ещё крепче.
— Вечно ты всё поперёк делаешь, — махнула рукой Глафира. — И ведь получается.
— Запомни, мама Глаша, — повернулся к ней Мишка. — В нашей семье всегда будут только наши правила. Надо будет, и её, и тебя выпорю. Но только за дело. А просто так ни сам, ни кому другому не дам обидеть. Мои бабы. Хочу люблю, хочу наказываю. Ясно?
— Как скажешь, Мишенька, — кивнула Глафира с неожиданной робостью.
Их разговор прервал басовитый рёв младенца. Подскочив, обе женщины унеслись разбираться с малышом, а Мишка вернулся к столу доедать остывшую кашу. Закончив с ужином, он принёс с крыльца самовар и, заварив свежий чай, принялся убирать грязную посуду. За этим занятием его и застала Настя. Перепеленав сына, она поспешила обратно и, увидев, чем занят муж, едва не завопила от возмущения. Моментально отобрав у Мишки тарелки, она в минуту накрыла на стол всё для чаепития и, присев рядом, тихо попросила:
— Мишаня, ты больше никогда посуду не трогай. Если надо, просто в сторону сдвинь. Увидит кто, что ты сам в доме прибираешься, позору не оберусь. На что тогда баба в доме нужна, ежели мужик сам прибирается?
— А если жена занята или, не дай бог, приболела? — осторожно уточнил Мишка. — Что ж тогда, грязью зарасти?
— То другой вопрос, — упрямо качнула Настя головой.
— Запомни, Настюша, в каждой избушке свои погремушки, — вздохнул Мишка, обнимая её. — Это я к тому, что в каждом доме свои правила. И ежели я вижу, что ты сыном занята, то могу и сам и прибраться, и посуду помыть. Не развалюсь. Сын мне дороже, чем какие-то правила, которые ещё и не я придумал.
— Как скажешь, Мишаня, — вздохнула Настя, утыкаясь носом ему в плечо. — А как сына-то назовёшь? Крестить скоро, а имени не придумали.
— Придумал. Григорием, как батю моего звали, назовём. Я Михаил Григорьевич, а он Григорием Михайловичем будет. А уж второго сына бати твоего именем крестим. Как, бишь, звали его?
— Матвеем, — еле слышно отозвалась девушка.
— Значит, Матвей Михайлович будет, — резюмировал парень. — Годится?
— Спаси Христос, Мишаня, — кивнув, всхлипнула Настя.
Вернувшаяся в комнату Глафира так и застала их сидящими в обнимку за накрытым столом.
— Спит, — с улыбкой сообщила она, входя. — А вы чего это насупились? Настя, на улице темно уже, а у тебя муж ещё и не поел толком.
— Не голоси, мама Глаша. Мы сыну имя выбирали, — улыбнулся Мишка.
— И что решили? Как назовёте? — моментально подобралась тётка.
— Григорием.
— Так и знала, — с улыбкой кивнула Глафира. — И то сказать, есть в кого назвать.
Стук в дверь оборвал их разговор. Настя, быстро отворившая дверь, впустила в дом атамана. Перекрестившись на образа, казак присел к столу и, огладив бороду, тихо сказал:
— Такое дело, Миша. Нашёл я тебе соратников. Один пластун и двое из опытных. Но под твою команду пойти готовы. Есть ещё пара молодых. Но тут сам смотри. Парни молодые, гонористые. Как бы не учудили чего.
— Так собрать их надо да поговорить со всеми сразу, — помолчав, высказался Мишка. — Пусть посмотрят, что взрослые бойцы готовы мою команду принять, и подумают, что лучше — дело сделать или глупый гонор показывать, род казачий позоря.
— Вот это верно, — одобрительно закивал атаман. — Завтра и соберу. Ну, а у тебя как дела, дочка? — повернулся он к Насте. — Мужа слушаешься? Или он уже готов за вожжи взяться? — поддел он девушку.
— Дались вам эти вожжи, — проворчал Мишка, скривившись.
— А не нужны ему вожжи, дяденька, — пропела Настя, снова скидывая платок на плечи и поворачиваясь к нему в профиль. — Я мужа люблю и чту. И спорить с ним не собираюсь.
— Вот оно как, значит, — протянул казак, рассмотрев серьги. — За первенца одарил? — повернулся он к Мишке. — Знатный подарок. С трофеев взял?
— Угу.
— Это по-нашему. Пусть видят, следопыт у нас хоть и не реестровый, а боевой и не жадный. Прав я был. Быть новому роду казачьему.
От избытка чувств атаман тряхнул в воздухе кулаком.
— Попросить тебя хочу, Сергий Поликарпович, — заговорил Мишка, сбивая его с боевого настроя. — Сделай милость, никогда больше при мне про вожжи не вспоминай. Будет нужда, я со своими бабами сам разберусь. Раз уж отдал её мне в жёны, так и забудь, как воспитывать. Сам знаешь, в Писании сказано; да отлепится муж от родителей своих и да прилепится к жене своей. И станут они плотью единой. В общем, в своей семье я хозяин. Не обессудь.
