В ответ Альгидрас только глаза закатил и, сдвинув Радима с дороги, склонился над Златой, обняв ее за плечи. Я не слышала, что он там шептал, однако рыдания Златы почти сразу сменились смешками, а потом она обхватила Альгидраса за шею и, уткнувшись лбом в его висок, пробормотала:
— Сама не знаю, что со мной. Реву дни напролет. Боюсь всего. Когда это только кончится?
— По весне, — оптимистично заявил Альгидрас.
Злата отстранилась, стукнула его по плечу и тут же ойкнула и спросила:
— Больно?
Альгидрас помотал головой, хотя я понимала, что он врет. Я слишком хорошо помнила вздувшийся воспаленный рубец на его левом плече. Аккурат там, куда опустилась ладонь Златы. Мне показалось, что он почувствовал мои мысли, потому что бросил на меня короткий взгляд. Я ощутила волну неловкости. При этом не мою. Привычно удивилась тому факту, что у нас такая эмпатическая связь, и пообещала себе перехватить его после обеда.
Обед прошел за обсуждением предстоящего путешествия. Путешествием нашу поездку я окрестила про себя, потому что если для них недельная поездка — это обычное явление, то по моим меркам это тянуло на настоящее приключение.
Злата с Альгидрасом обсуждали какие-то малопонятные мне предметы, которые нужно было взять с собой в дорогу.
Я внимательно слушала и наблюдала за ними. Альгидрас чуть расслабился, перестал сидеть так, будто кол проглотил, и начал посмеиваться над Златой. Я успела заметить, что Радим относился к Злате с какой-то пугливой осторожностью: не перечил, не указывал. Альгидрас же не упускал момента над ней подшутить. Радим поначалу хмурился, но, видя, что Злату это веселит и расслабляет, расслабился тоже. Иногда я ловила на себе взгляд Радима, и было в нем столько любви и благодарности, что мне хотелось опустить глаза. Однако я смотрела в ответ и улыбалась, хотя внутри все цепенело от мысли, что я его обманываю. Мне было тошно.
Когда обед закончился, я вызвалась убрать со стола. Хоть я и понимала, что женщины здесь не сахарные, и наши бабушки вон в поле работали до последнего, а потом там же в поле и рожали, мне все-таки хотелось чуть облегчить Злате жизнь, пусть даже я и понятия не имела, нужно ли ей это.
А еще мне очень хотелось сбежать из-за стола, потому что я остро чувствовала, что мне здесь не место. Однако стоило мне сгрузить посуду в таз в сенях, как подбежавшая тут же девочка ловко меня оттеснила и схватилась за кувшин с водой. У Златы и без меня были помощницы, так что мне пришлось идти обратно. Радима не было, и на мой вопросительный взгляд Злата пояснила, что он ушел за рукоятью для кинжала. Мол, купил, давеча, а Олегу так и не успел показать. Сам Альгидрас сидел за столом, чуть сгорбившись, и отстукивал пальцами какой-то ритм. Он явно находился в задумчивости и даже не посмотрел в мою строну. Меня же посетила мимолетная мысль: откуда Альгидрас может знать хоть что-либо о ритмах? Я ни разу не слышала музыки в Свири и не видела ни одного музыкального инструмента. Может быть, повода не было, но что-то все равно мне подсказывало, что музыка — не слишком обыденное явление здесь. Тем более такая ритмичная. Если уж и должны существовать здесь какие-то инструменты, то скорее щипковые.
Однако Альгидрас отбивал драйвовый ритм.
— Что ты выстукиваешь? — спросила я.
Пальцы Альгидраса замерли над столешницей, он повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел так, словно мой вопрос был очень личным. Впрочем, может, так и было. Кто их тут поймет?
— Старинная хванская мелодия? — предположила Злата.
Альгидрас медленно покачал головой, и еще до того, как он это сделал, я уже откуда-то знала, что к хванам эта мелодия не имеет никакого отношения.
— Это старая песня морских разбойников, — ответил он медленно, все еще глядя мне в глаза.
«Меня воспитал старый разбойник», — вспомнила я его слова, сказанные Миролюбу. «Его имя Харим», — сказал он мне позже. Мне вдруг захотелось спросить, считает ли он себя хваном при таком раскладе? Его матерью была Та, что не с людьми, половину своей жизни он прожил в монастыре среди чужих людей, на острове собственный отец принес его в жертву кварам, вырастил же его и вовсе старый разбойник, который вообще неизвестно к какому народу принадлежал. Кем же он должен себя чувствовать?
— Споешь как-нибудь? — спросила я вместо этого.
Ожидала, что либо он, либо Злата рассмеются, однако Альгидрас повел плечом и произнес:
— Ты все равно не поймешь ни слова.
— На каком она языке? — спросила я, хотя уже знала, что, независимо от ответа, я просто хочу это услышать.
— На хванском! — совершенно нелогично заключила Злата.
Во взгляде Альгидраса, по-прежнему обращенном ко мне, что-то дрогнуло:
— На старо-кварском, — негромко, но отчетливо ответил он.
