– Ну уж нет, – недоверчиво сказал Омар, – мне поскорее надо возвратиться обратно, иначе меня обыщутся все.
– Это, конечно, твое решение, однако, я не стал бы идти дальше, не имея боле запаса керосина в лампе.
Омар удивился словам незнакомца и затушил лампу, дабы проверить их. Слегка тряхнув лампой, бен Али убедился в правдивости слов незнакомца и, вынужденный признать скорую беспомощность, вновь зажег лампу и согласился пройти в его шатер. Всю дорогу они шли молча. Омар поглядывал по сторонам, однако ничего, кроме уже увиденного мрачного пейзажа, не наблюдал боле. Незнакомец шел достаточно резво, одет был в подобие дождевого плаща, только перешитого специально под зимнюю погоду. Лица его Омар не разглядел, слишком уже быстро незнакомец его скрыл. Дойдя, наконец, до шатра, они вошли внутрь. Шатер из себя представлял почти такой же тент, что и, к примеру, шатер Альфонса Лорнау, то есть был больше, чем у обычных артистов. Это навело бен Али на мысль, что ему повстречался не обычный человек, а влиятельный. Незнакомец предложил Омару выпить, тот отказался. Незнакомец же свой стакан наполнил непонятной беловатой жидкостью и, держа стакан в руке, уселся в большое кресло, предложив Омару сделать то же самое. Омар послушался и сел в кресло напротив, значительно меньшее по габаритам, нежели то, которое занимал хозяин шатра. Незнакомец, уже сидя в кресле, снял с себя черный плащ и предстал перед бен Али. Это был полностью белого цвета, начиная от слегка длинноватых волос, идущих до плеч, и заканчивая губами и ресницами, человек с лиловыми, как французская сирень глазами. Вид его поразил бен Али. Ему показалось, что перед ним сидит настоящий призрак, или же…ангел. Незнакомец отпил немного из стакана и улыбнулся Омару, который пристально разглядывал первого. Кожа незнакомца была абсолютно чиста, как у младенца, без единого шрама, без морщинки или трещинки, будто фарфоровая. Омар, в силу своего происхождения бывший смуглым, чувствовал себя ничтожным чертенком по сравнению с тем, кто сидел напротив него. Как будто две противоположности, сидели они в креслах. Сидели и молчали. Незнакомец молчал, потому что ему, казалось, нравилось молчать. А Омар молчал, потому что совершенно потерял способность говорить внятно. Наконец, эта молчанка надоела незнакомцу, и он заговорил первым, дабы привести бен Али в чувства.
– Ты чего так сильно удивляешься? Я тоже местный уродец, только с более комфортными условиями проживания.
– Быть этого не может, – сказал все-таки Омар, – как тебя можно назвать уродом? Ты же будто…
– Кукла? – перебил незнакомец и получил утвердительный кивок, – ну да, за кого же меня еще принимать. Некоторое время я и был известен, как «человек из фарфора». Но потом нашли уродца с кожей, будто в действительности состоящей из фарфора и куклой нарекли уже его, а я стал просто «белым человеком».
– Как же тебя звать? – поинтересовался Омар, – меня, вот…
– Омар бен Али, я знаю, я ведь не в клетке сижу, я о новостях быстро узнаю, – снова перебил Омара незнакомец, – меня же при рождении нарекли Жеронимом, родился я в семье рыбака Лабушера. Вот и стал Жеронимом Лабушером я.
– Ты, наверное, очень молодой, мой ровесник, как мне думается, – предположил Омар, продолжая разглядывать Лабушера.
– А тебе лет сколько?
– Двадцать третий год идет уже, – ответил Омар, предположив, что Лабушеру примерно столько же.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся Лабушер, – какой же я тебе ровесник, Омар? Я тебе в отцы гожусь, мне вот уже пятьдесят первый год как идет, ха-ха!
Омар вытаращил глаза на Лабушера, пытаясь понять, почему он так молодо выглядит для своего возраста. Совершенно не мог бен Али представить, что Жероним являлся ровесником не ему, а Густаву Лорнау, который из-за подагры почти потерял возможность самостоятельно ходить, а лицо его украшено морщинами так, как дамы украшают свои лица пудрой.
– Объясни же мне, как тебе удается сохранять свое лицо таким молодым в таком почтенном возрасте? И, если это не покажется тебе грубым, объясни причину, по которой ты такой…странный.
Омар очень смущался, когда задавал эти вопросы человеку, которого минуту назад считал ровесником. Однако Лабушер, будто не замечая смущения бен Али, рассказал причины своих особенностей:
– Я сказал уже тебе, что такой же уродец, как и все в этом «квартале». Однако, если у большинства людей здесь физические уродства, наподобие сросшихся пальцев, или сверхгигантского веса, или же одного глаза, вместо двух, то у меня уродство более незаметное, но, в то же время, более явное – я альбинос, то есть совершенно белый человек, везде, кроме глаз, которыми Господь меня одарил. Причины же моей вечной молодости мне неизвестны, равно как неизвестны мне и подлинные причины моего цвета. Проклятие ли это, либо божья благодать – я не знаю. Но не будет же Господь обрекать раба своего на вечное мучение, не будет же увечить солнечным светом. Кто знает, может, на мне грех какой висит с рождения моего.