С недавнего времени Омар стал носить на талии шерстяной кушак, который придавал ему образ североиндийского воина, пришедшего из тех далеких земель. Первоначально надел он его только лишь в качестве сценического реквизита, но потом ему стало очень удобно с ним ходить, и так, день за днем, он привык к кушаку и превратил его в очень интересную деталь своего наряда. К слову, впервые надеть его Омару посоветовала именно Марин, приметив, что при огромном росте араба, ему необходим какой-нибудь необычный элемент между грудью и ногами, дабы бен Али не выглядел очень уж высоким и неопрятным. Кушак-то и стал причиной для начала хоть какой беседы.
– Он очень тебе идет, – тихо промолвила Марин, имея ввиду уже упомянутый кушак.
– Что, прости? – спросил Омар, не расслышав комплимента.
Марин разозлилась и ударила его в бок.
– Говорю, идет кушак тебе, дурень! – крикнула она, рассмешив и себя, и бен Али. – Мы для чего вместе на прогулку вышли? Хотя бы одежду обсудим!
– Нет нужды обсуждать одежду, когда можно поговорить на более приличные темы, – возразил с ухмылкой Омар, вызвав у Марин целую бурю эмоций. Она еще раз ударила его в бок, но на сей раз была более мягка.
– И что же мы можем обсудить? – спросила она.
– Ну, к примеру, как ты планируешь жить в Париже, когда мы туда доберемся? – сказал Омар, поставив в ступор девушку. – Что, думала, я не знаю? Мне рассказала Катрин недавно.
«Вот болванка носатая!» – обозленно подумала Марин о подруге.
– Что же, да, она сказала правду, – произнесла Марин, поняв, что как-то выпутываться придется. – Как только цирк окажется в Париже, я с матушкой и Катрин собираюсь остаться в нем жить. Отец давно присмотрел для нас квартиру на улице Риволи близ сада Тюильри, в ней мы и собираемся жить.
– А как же цирк? Неужели все, что ты для него сделала, ты променяешь на жизнь в нескольких стенах в центре злого города? – Омар готов был перейти на крик, недоумевая от решения Марин.
– Омар, послушай, я отдала этому великому цирку всю свою жизнь. Я родилась в цирке, я росла в цирке, я даже обучалась в цирке. Но я не циркач, я не артист, мне не дано выступать на манеже, а потому для меня лучшей судьбой будет именно жизнь в столице, не зная тревог и печали, – голос ее заметно опечалился и немного задрожал. – В столице я смогу получить образование, смогу заняться любимым делом. Будь моя воля, то все уродцы, содержащиеся здесь на рабском бесправии, поехали бы со мной, они получили бы кров и уход, положенный им. Ведь они не заслуживают всего, что с ними вытворяют жестокие посетители и надзиратели. Лабушер, строя из себя защитника прав угнетенных, на самом деле наживается на их страданиях, он, будучи таким же, как и они, сумел выхлопотать для себя исключительные права и живет в огромном теплом шатре посреди железных клеток с наброшенными на них кусками парусины. Я бы с удовольствием забрала их всех из этого Рая, больше похожего на Ад. Однако я прекрасно знаю наше общество – оно никогда не примет не таких, как все, слишком других, слишком особенных. Мама меня учила светской морали, что нужно быть смиренной, послушной, милой и порядочной. Она говорит, что женщина всегда должна ставить интересы мужчины выше своих, вернее, свои интересы у женщины должны ограничиваться лишь выбором духов, платьев и пудры. Но это же ужасно! Я не хочу жить подобным образом!
Марин подошла к фонарю, стоявшему в двух шагах, и оперлась о него. Омар подошел к ней и сказал:
– Тогда что тебя тянет в Париж? Если тебе не нравится, как живет общество, то почему тебе хочется среди этого общества жить? Это же похоже на сумасшествие!
Марин снисходительно улыбнулась.
– В этом и заключается мое желание, – сказала она и отошла от фонаря. – Я хочу ворваться в это ужасное общество, словно ураган, и изменить его до основания. На деньги, полученные от отца, обрести влияние будет очень легко. Благодаря деньгам вообще все легче становится.
– Я надеюсь, что на пути тебе не попадутся больше такие люди, как Фельон, – угрюмо сказал Омар, поравнявшись с Марин. – Иначе тебе придется туго…
– Не напоминай о нем, пожалуйста, – перебила его Марин. – Этот ужасный человек, не знавший чувства ответственности и благородства, сделал столько зла, что заслужил такую страшную смерть.
– Ты ведь понимаешь, что система дрессуры, им созданная, будет продолжать существовать и после его смерти?
– Разумеется, отец не был против ее введения, почему ему тогда быть сторонником ее отмены? Но рано или поздно цирк по праву перейдет ко мне, и тогда порядки поменяются. Будет назначен новый, совершенно новый управляющий, не принадлежащий к этой прогнившей «элите», способный превратить его из осиного гнезда, где за деньги и власть над парой тысяч человек люди способны даже на убийство.