Говори, просто говори, забудь о времени и о том, что ведущая в молельню дверь в любой момент может распахнуться, пропуская внутрь школьных магов, а ты так и не нашел связующей все храмы ниточки, по которой собирался уйти отсюда. Говори, потому, что я тоже еще не придумала, как мне поступить с тобой теперь, когда тяжелый браслет на запястье не позволит воспользоваться силой дара, а моих физических сил вряд ли хвати на то, чтобы справится с мужчиной, пусть даже таким тщедушным на вид. Говори.
— У меня была скучная жизнь, — начал он, — даже рассказывать не о чем. Родился на Саатаре. Мать была дочерью поселкового старосты, отец — бродягой-отщепенцем, гитаэлле, как там говорят. Оставил своих и перебрался к людям. Люди его и убили.
— Мне жаль…
— А мне нет. Он все равно бросил бы нас рано или поздно, эльфы не умеют любить никого, кроме самих себя. Ты же знаешь это. Ведь знаешь?
Я кивнула, поборов желание послать его куда подальше.
— А что случилось с твоей матерью?
— Понятия не имею. Я не виделся с ней с тех пор, как приехал в Империю. Наверное, и до сих пор живет в своем поселке. Какая разница? Она ничего не дала мне, и всего, что я имею, я добился сам.
— А чего ты добился? — я все так же лежала на ковре цвета крови, а его ладонь, сделавшаяся вдруг горячей и влажной, сползла с шеи на грудь, и пальцы теребили сейчас завязки платья.
Хотелось скинуть с себя эту руку, закричать, ударить его, вцепиться ногтями в лицо. Но я терпела. Лежала и смотрела поверх его плеча в задумчивые глаза Илота Всемогущего. Верховный бог на этом гобелене был похож на Рошана, если бы дракон решил отпустить бороду, и я даже смогла улыбнуться…
— Многого! — воскликнул воодушевленный принятой на свой счет улыбкой некромант. — Очень многого! Никто не верил, что я поднимусь выше второй ступени, считали, что я способен лишь выписывать книжные формулы для старших мастеров, смешивать настои и создавать тупых зомби из свежих трупов. Они говорили, что мне никогда не получить! Но я получил его. Смотри, ты же хотела увидеть его.
Илот-Рошан незаметно кивнул, и я осторожно поднялась и села, отодвинувшись как бы не нарочно подальше.
— Смотри, — он положил между нами нож из черного камня, — но не прикасайся. Иначе он убьет тебя. Он многих уже убил…
— Красивый.
— Да. Он не хотел становиться моим, но я все равно его взял. Не сразу, нет, но взял. Он смирился и принял мою кровь. Теперь он мой.
— Принял кровь? — переспросила я рассеяно.
Отполированный каменный клинок завораживал, рука мимо воли тянулась к нему — казалось, лишь протяни, и он сам прыгнет в ладонь.
— Да, — Гират поднял нож и осторожно провел линию на своей ладони. — Он пьет кровь своего хозяина. Он пьет и чужую кровь, но только кровью хозяина будет сыт. Вот так.
Камень впитал кровь как губка, но, думаю, тиз'зар не был сыт — ему мало было той скудной на силу жидкости, что текла в жилах его владельца, и не по вкусу приходились все те, чьей кровью тот опаивал капризное оружие. Он хотел большего.
— У тебя сладкая кровь, и в ней столько силы…
Я отвела взгляд в сторону, и Сана Всемилостивая одарила меня ободряющей улыбкой.
— Но хватит, — Гират встал на ноги и заткнул нож за пояс, — мы и так потеряли много времени. После поговорим.
Сжав мою руку он рывком поднял меня с пола. Горячие пальцы вновь провели по щеке, затем в сторону, утопая в спутавшихся прядях, чтобы резко вцепиться в волосы на затылке и дернуть, заставляя поднять вверх голову и посмотреть на него.
— Ты со мной?
Нет, тварь, туда, куда ты отправишься мне пока еще рано.
— Да.
Он улыбнулся счастливой улыбкой, такой знакомой мне и такой чужой на этом чужом лице, что та половинка сердца, что еще билась в моей груди, отозвалась глухой болью.
— Я знал… Ты моя…
Его рубашка, к которой я прижалась щекой, когда он притянул меня к себе, пахла терпкими травами, а касающиеся моего лба губы были сухими и горячими.
— Моя. Никому тебя не отдам…
Аурели Лучезарная, дарующая любовь, тянула ко мне руку, но ладонь ее была пуста. Это только обман, зыбкий сон, и нужно стряхнуть с себя наваждение и перестать слышать голос прошлого, нашептывающий мне слова, не сказанные, когда еще было время все исправить. Моя ли это ошибка или насмешка богов, что тот, кто отобрал у меня все, говорит мне теперь эти слова в безумии чужой страсти — не знаю. Но на мгновенье этот обман становится для меня явью, и этот миг, всего лишь один миг я счастлива…
— Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Хочу, чтобы ты стала моей женой…
Это тоже не его слова и желания, и даже странно, что он не осознает этого. Но пусть говорит. Пусть. Ведь никто больше не скажет.
— Ты согласна?
— Да, — пусть даже тот, кому предназначался этот ответ, его не услышит. Я согласна.
Смех, в котором смешались безумие и радость, разорвал остатки иллюзий. Сон растаял, оставив меня один на один с помешавшимся еще задолго до того, когда чужая память коснулась его, маньяком.
— Ты моя, — произнес он, сжимая до боли мое плечо. — Ты сказала это в храме, перед богами.
По спине прошелся мерзкий холодок.
— Осталась сущая ерунда.
