Бассейн старый, построен в советские времена: дорогие и красивые породы камня потресканы, залатаны как попало, я пожалел, что не взял с собой шлепанцы. Емкости для одежды смешные, раритетные – металлические, грязно-желтые, облезлые, с окошечками и ручками под ними; прокручивая ручки, следует вписывать в окошечки нужные цифры и буквы – шифр, как в камере хранения на вокзале.
Разделся, поместил тряпье в свой двадцать первый отсек, покрутил колесики, закрыл – и тут же открывать пришлось: шапочку плавательную забыл, привычки нет плавать в шапочках. В последний раз она мне понадобилась, наверное, в третьем классе школы, то есть много лет назад. Последние три-четыре года, которые хожу в бассейн более-менее регулярно, шапочку плавательную надевать от меня никто не требовал. Но это было в иностранном, немецком бассейне – может, у них там какие-то особенные очистные установки, которым волосы не помеха.
А это советский бассейн. Вернее, постсоветский: полы в умывальне выложены гранитом красивой красновато-серой фактуры, а душевые кабинки облицованы голубенькой плиткой, демонстративно функциональной, бедной, приобретенной явно от нужды, а не красоты ради. Правда, контраст этот я разглядывал, когда уже сердце вовсю колотилось, а желание плавать, и прежде не очень отчетливое, испарилось без следа.
– Я свой шкафчик не могу открыть. Не поможете? – обратился я к лошадиной женщине.
– Вы что, читать не умете? – поднимаясь, закричала она. Показывая аутентично крупные желтые зубы, она гудела, а не гикала. – Читать надо, как пользоваться.
Она выскочила из своей будки, хлопнула по стене – по бумажке, где было мелко прописано что-то официальное.
– Читайте! Вот! – Хорошо хоть не лягнула.
– Может, все-таки откроете? Или мне так и стоять? – Был я уже в трусах, на шее очки плавательные болтались. – Может, дверь заело, открыть не могу.
– Я вам сказала… – Она заявила, что никто ничего не желает знать, что не понимают, и так далее. Позвенела ключами, протопотала к нужному месту, вскрыла мой двадцать первый номер и с торжеством произнесла: – Вот. Все работает.
– Но у меня-то не открывалось.
– А у меня почему открывается? – Она покрутила ручки, с грохотом дверь закрыла. Затем покрутила колесики на внешней стороне и дверцу открыла. – Все работает! – прогрохотала она, но никого не удивила, мужчины справа и слева занимались каждый своим делом: одевались, раздевались, терли себя полотенцами, рылись в сумках и пластиковых кульках. – Работает все. Видите.
Я произвел те же действия, но дверь не поддавалась.
– На кнопку нажимать надо! Смотреть надо!
– Я платил шестьсот рублей за вход, чтобы вы на меня кричали? Прелестно. – Я засмеялся, как делаю всегда, когда чувствую, как к горлу подступает душная гневливая волна.
И вот: плитка в душевой показалась уродливой, не сумел восхититься и инженерной мысли: чтобы полилась вода, там нужно нажимать на резиновую вздутость, вмонтированную в пол. Ни температура воды, ни интенсивность потока не регулируются – отсутствие выбора вполне советское. Такое же безальтернативное, как и злыдни вахтерши. Буквально недавно разговаривал с одним иностранцем о советизме, спрашивал у него, умного, когда же обновится кровь, когда уродство это сделается прошлым окончательно. «Советский Союз продержался семьдесят лет…» – сказал он. «То есть еще три поколения надо», – сделал я не очень утешительный вывод, стараясь не думать, где приобретенный советизм, а где свойства национального характера, предпочитающего орать, а не разговаривать. Если не понять, то лучше уж и не думать, но лезла уже в голову одна одутловатая блондинка, которая рыкала на входе в бассейне немецком и при ближайшем рассмотрении оказалась русской женщиной по имени Natalia, а по фамилии – насколько помню табличку на ее пышной груди – Semjonowa.
Шапочка пригодилась: вода в постсоветском бассейне была даже горяча, но тянулись дорожки прямо под открытым небом, и в этот холодный октябрьский день уши прикрыть оказалось все-таки не лишним. Плавал истово, вымывая ненужную злость. Пловцы друг другу не мешали, перемещаясь наподобие машин на автобане – со скоростью примерно одинаковой и на одном друг от друга расстоянии. Удивило отсутствие молодежи. Были узловатые старики, чемоданистые мужчины, женщины кустодиевских пород – а молодых ни одного, хотя Москва, если судить по центральным улицам, город молодых людей; молодежи здесь необычайно много, особенно в сравнении с Западной Европой, скорее бодрящейся, нежели бодрой.
Уходил умиротворенным. Женщина-лошадь даже повеселила напоследок: стоя меж рядов кабинок, она рассказывала что-то мужчине средних лет (сутулому, с обмотанными полотенцем чреслами) с жестикуляцией прямо-таки артистической – делала магнетизерские пассы вкруг его белого живота, будто ощупывая у полукружия невидимый слой. Неужто кокетничала?
