Если со мной молчат, я умираю по частям, начинается душевная гангрена, отпадают куски чего-то, что было нужно, но несчастливо умерло. Я не могу молчать, я знаю за собой этот грех, я ухожу, когда знаю, что могу наговорить лишнего. Я ухожу, а слова проговариваю про себя или записываю – мои мантры. Говорю, а кому? Нужно кому-нибудь, но надо подохнуть, чтоб было срочно нужно. Никуда не помещаюсь, ничего не имею, живу нигде – в воздухе, как в зале ожидания.
А вино, конечно, плохое, дрянное вино, от него будет болеть голова. Сейчас звенит, потом болеть будет. И рис так себе, и курьи куски в нем жестковаты. Все, как ты заказывал. Разводы на окне сально блестят, все не очень чисто, но пестро.
Грязненько. Московское кафе в полночь.
Мальчик красавицы похож на одного немецкого актера, которого почему-то считают красивым: он беленький, с толстым носом, глаза чуть навыкате, сутулый несколько. А у этого еще и бурый свитер в оленях и глупая манера цедить слова. Он не смотрит на девушку, когда говорит, и ее это не удивляет, не обижает, не злит. Может быть, и не ему она улыбается. Она же красива и сознает это. У нее горделивая посадка головы, прекрасная осанка, она не вялая, в отличие от ее спутника.
К ним подходит все та же желтолицая официантка, приносит еду в пакете. Они расплачиваются и одеваются. Все у них получается слаженно, как у военных.
Они синхронно одеваются. Они вместе – понимаешь ты, а то, что выглядят они отдельными величинами, – так мало ли что там кажется?
Только кажется.
Мелькают, поднимаясь по лестнице, светлые, тяжелые для девичьих ног ботинки. Он все такой же черно-смазанный, неинтересный. Но они вместе.
Приносят счет – бумажку на блюдечке. Рядом с бумажкой, свернутая кульком печенюшка. В кульке записка: «На этой неделе чувства будут нередко доминировать в вашем образе жизни».
Пора уходить. Со столов уже убирают солонки и пепельницы.
Ты встаешь и уходишь. Мириться. Запомни урок.
А знаете, все идет к тому, что любовную повесть о Рите и ее мужчинах я таки доведу до ума. Вот еще одна глава.
Еще вечером Варя позвонила Рите, спросила, дома ли Олег, и, узнав, что уезжает опять, сказала:
– Тогда я в полдевятого Лялечку приведу.
Ляля – спаниелиха, черно-белая, немолодая уже, семь лет, а все девочка.
Леди.
Олег не любит собак – от них шерсть; Рите собаки были не знакомы, они, как и дети, были далеки для нее, как чужие.
– Заберу вечером, поздно, или завтра утром, – сказала Варя, явившись, как и обещала, перед работой.
– Лучше вечером, – попросила подругу Рита, ежась в утренней прохладе у подъезда в одном халате.
Варя позвонила, когда Рита, уже голая, хотела под душ. Накинув халат, Рита спустилась вниз, взяла собаку за поводок, а еще большую спортивную сумку, в которой было старое синее одеяльце, коричневые кругляши собачьего корма в прозрачном пластиковом кульке, перетянутом красной резинкой для волос, и зачем-то бумажные салфетки, белые.
– А салфетки зачем? – спросила Рита.
– Не знаю, по дороге захватила. – Длинная ухватистая Варя выглядела свежей, умытой, радостной, и черный, похоронного вида плащ только подчеркивал исходивший от нее особенный яблочный свет.
Сегодня после работы у нее встреча. К ней придет любовник. На глазах у Ляли она с ним трахаться не может.
– Еды не мало? – Рита с сомнением поглядела на пакет с сухим кормом.
– Она жирная стала. Ей худеть надо. Мало двигается, – ответила Варя. – Погуляй с ней в обед. И вечером еще, часов в семь.
– Долго гулять?
– Тебе тоже полезно. Лучшее средство от депрессии. Двигаться надо. – Согнув руки, Варя подвигала локтями, как на бегу.
Она решила, что у Риты депрессия, – вывела это из того лишь обстоятельства, что Рита целыми днями сидит дома: она дома и работает, и отдыхает, в люди выходит только по неотложной нужде. Для коммуникабельной Вари такая участь была бы невыносима. Она не может представить себе, что Рита довольна своей жизнью, – а Рита довольна.
Ляля заскулила, но Варя и бровью не повела.
– И не вздумай ее подкармливать, – добавила она. – Знаешь, какая она попрошайка?! – И ушла своим обычным упругим шагом, который тоже показался Рите радостным.
– Пойдем?..
Ляля подняла на Риту глаза, круглые, печальные невыносимо, как всегда бывает у спаниелей, что знала даже Рита, которая и не собачница вовсе.
– Она вечером тебя заберет.
Мотая длинными ушами, Ляля зашаркала в подъезд и там, щелкая когтями по полу, поднялась по лестнице в квартиру. Оставшись без поводка, она прошлась по комнатам, потыкалась носом по углам. И поскуливала все, косясь на Риту, так и застывшую полуодетой, в халате, решавшую, надо ли запирать дверь в ванную, прежде чем становиться под душ.
На кухне Рита налила в миску воды. В другую миску насыпала сухого, несъедобного на вид корма.
Одеяльце она положила недалеко от обеденного стола, за которым ей предстояло провести еще один очень длинный день. У нее была работа.
– А в обед мы с тобой погуляем, – пообещала Рита Ляле.
