Какой бы ни была обстановка, вода всегда настраивает меня на нужный лад – и мысли приходят в голову забавные. Подумал о том, что вместо одного билета в бассейн можно было бы купить, наверное, четыре бутылки водки. И не потребовалось бы ни справки о здоровье, свидетельствующей о том лишь, что владелец ее платежеспособен, ни шлепанцев, едва ли надежно защищающих от грибка, ни прочих причиндалов, которые требуют и денег, и времени, ни преодоления элементарного нежелания снова нос к носу сталкиваться с теми, с кем, как говорила моя сибирская прабабушка, срать в одном поле не сядешь. (Интересно, стала ответвляться мысль: а пошла бы моя прабабушка в вахтерши? Нет, вряд ли. Она печи класть умела, золото мыть, шила шубы – заскучала бы с книжкой-то: читала прабабка плохо, больше радио слушала.) И в том, что вода в Москве стоит много дороже водки, мне увиделся глубокий смысл. Что-то вроде послания государственной важности, которое транслируется во всякой бытовой мелочи. Нет, правда, узнать бы, случайно ли вахтерша так похожа на лошадь? Где тут следы прошлых жизней, а где, как говорится, «жизнь довела»?
Урок преподнесла случайно, походя, не заметив. Так бывает.
Ты идешь вечером, почти ночью, переулками, куда-то в кафе, туда, где посветлей. Выпить вина хочешь. И поесть, в конце концов. Надо же поесть когда-нибудь. Лицо желтовато-зеленое, взгляд жгучий, в два угля, знаешь, и не потому, что жжет веки. Снова видишь себя со стороны: короткое пальто-пиджак, тоже зеленое, подпрыгивающая походка, за спиной болтается конец затейливого длинного шарфа.
Ты.
Бежишь: гадко все, грязно, все так плохо, что только бежать, – а куда бежать? Куда? Ты должен заслужить, ты должен доказать, ты должен убедить, ты должен заставить, и никогда (слышишь?), никогда никто не будет любить тебя, потому что ты просто есть; чем старше ты, тем больше ты должен заслужить-доказать-убедить, а даром – никогда (слышишь?), никогда.
Скрипит бесконечный снег, и это в конце марта. А слова – точно никому не скажешь: такие они четкие, так крепко сцепляются друг с другом, как звенья металлической кольчуги, ровные гладкие полукружия. Ты живешь богаче, а чувствуешь себя бедней; ты нигде, ты никто; ты – сам кузнец своего несчастья; ты таскаешь себя, как свой шарф, тяжелый и неудобный, странный; он – твой, он только твоя проблема, никто не должен тебе ничего, никто не обязан тебе ничем, хочешь получить – попробуй отними, не можешь – жри то, что досталось. Будь доволен, нытик, лентяй, свинья, тряпка. Склочная неблагодарная тварь. Чего ты хочешь? Чем недоволен? Работай – и будь, не можешь – заткнись. Когда же ты наконец сдохнешь?..
Из переулка в улицу, кругом, а там на проспект, где кафе и рестораны.
– Мы в нецивилизованной, сука, стране живем, – пьяно втолковывает приятелям мужчина-боров, выходя навстречу из стеклянной двери.
Кафе открыто. Оно до часа работает – успеешь. Только вина бокал и немного еды. Что-нибудь попроще. Ты садишься у стены, в голову кондиционер дует, в зале-вагоне еще сидят. Большое окно в свете уличных фонарей жирно поблескивает, видны разводы. Дрянное кафе, вино будет плохим, а еда – хоть бы не отравиться. Заказываешь что-то у смертельно усталой азиатки, смотришь на людей, которые тоже захотели поесть в глухой час.
Вошла пара. Молодые люди. Он смутно-серый, лицо детское, тусклые вихры, свитер, куртка. Вальяжно-вялый. Ведет красавицу. Трудно сказать, кто кого первым заметил. Не исключено, что, провернув глаза вовнутрь, ты уставился на нее, ее не видя, и только потом почувствовал взгляд. Красивая, молодая. Чуть старше двадцати, в длинном вязаном колпаке из черной шерсти. В светлом пальто – все мешковатое. Как-то особенно жаль, когда на красавицах одежда случайная и больше похожа на маскировку. Она посмотрела и больше уж не замечала – знала, что смотрит тоскливый субьект. Знала.
Бросила пальто на спинку стула, стянула вязаный колпак. Волосы длинные, темно-русые: густые облачные кольца, одна прядь надо лбом встала торчком, как пружина. Красавица. Лицо тонкое, длинное, как у актрисы немого кино. Темные глаза – в неярком свете они тоже жгут.
Они почти не разговаривают. Откинувшись, опираясь затылком на стену, спутник ее смотрит на бармена за стойкой, но мальчик в светлой рубашке занят: он наливает вино в слишком узкий для красного бокал; это твой бокал, его тебе сейчас принесут. А она сидит прямо, смотрит прямо перед собой, поставив локти на стол, касаясь пальцами лица. Тонкая, но не худая, не костлявая. Улыбка ослепительная, и она это знает. Выражение лица меняется быстро, как будто вспыхивают лампочки: улыбка, взгляд, улыбка, взгляд. Она смотрит на него, а он на нее почти не смотрит. Они почти не говорят друг с другом. Везде одно и то же. У всех все одинаково. Имитация жизни, притворство любви, демонстрация соучастия: смотрят, но не видят, слушают, но не слышат, провернуты вовнутрь, закрыты, заделаны – заточены.
