Они потягивают разноцветные напитки из бокалов разнообразных форм, улыбаются барменам, захлебывающимся в служебной эйфории, поглядывают на проходящих мимо: взгляды скользящие, широкого спектра – от распахнутой робости мимо дружелюбия к презрительности с перерывом на горделивую надменность. Смотрят они на мужчин, точнее, к ним присматриваются – их в полутьме бара почти не разглядеть, а те, кого отчетливо видно, как, например, похожего на кузнечика юнца в ретро пиджачке, девушек не очень интересуют, – взгляды скользят, регистрируют, не задержавшись, и мимо, и дальше. Вон стоит толстяк белолицый в песочного тона вельвете, ирландец или американец ирландских кровей, громко говорит по-английски, нет, все-таки американец, во рту его неотчетливая каша. Вон идет стайка итальянцев, покачивают носами-рубильниками; один из итальянцев, не худой черный стручок, а другой, тот, что постарше, с кудрями длинными с проседью, оглядывает девушек, одну за другой, шатко сидящих за длинной, ярко освещенной барной стойкой, по-разному, каждая на свой лад, оживленных. Для его спутницы, тоже немолодой – она вся в изысканных переливах коричневого золота, – блестючей барной стойки не существует, итальянка с прямой спиной удаляется в сторону гардероба, сквозь длинный полутемный коридор с редкими пятнами света на стенах. Навстречу ей – и, стало быть, прямиком на меня – движется белокурая стриженая женщина в черном; она укутана в ткань с головы до ног, и наряд ее не платье вовсе, а что-то вроде асимметричного комбинезона, упаковывающего ее тело без зазоров – от белой шеи (немолода, нет, немолода, хоть и ухожена) до щиколоток. «Как же ты, бедная, в туалет ходишь?» – возникает у меня озорная мысль. Я стою у стойки бара, пью красное, конечно, красное итальянское; мое любимое немецкое, белое немецкое здесь, так думаю, наверняка плохое. У белого легкий дух, едва уловимое тонкое послевкусие; его не должны любить в этом баре на двадцать первом небе Москвы, на высоте, которая никого не волнует; головокружительный вид за окном будто и не существует вовсе, девушки поглядывают на мужчин, женщины игнорируют девушек, мельтешат бармены, музыка грохочет, вьется древесный дымок от кальянов откуда-то из углов (там столы, а за ними смутные мужчины), вкрадывается сигаретный дым, пахнет духами и косметикой, пахнет алчностью; я чувствую агрессию, толстым слоем размазанную по всему пространству – от освещенного бара до окон-витрин, вдоль стен и по разноуровневым потолкам со светильниками в виде крупноформатной рыбьей чешуи. Кто-то ищет, кто-то нашел, кто-то будто и не ищет ничего. Возле девушки, которая выше всех даже сидя, стоит юноша мальчишеских статей, он отлично одет, он интересуется девушкой, и, как мне видно с моего места, делает это умно, обаятельно. Но если темноволосая красотка встанет, то он окажется ей по грудь, и что делать ему с такой красотой, интересно ли ей его миниатюрное обаяние? А в лифте с двадцать первого на первый, пока за одной из стен, стеклянной, город сворачивается в бутон, высокая девушка в серебре разговаривает с немолодым крепышом. Он в лихорадочных пятнах, глаза его полузакрыты, он вяло отвечает на какие-то малозначимые вопросы, он едва заинтересован в своей спутнице (или такова игра? будет ли у них последнее танго в Москве?). Прислонившись одним плечом к гладкой стене лифта, девушка (она, конечно, длинноволосая, они тут все длинноволосые, похожие на текучих русалок) с интересом несколько показным смотрит на своего спутника, а он смотрит перед собой, на неясное свое отражение на противоположной стене. Двери лифта разьезжаются, мы выходим наружу: там холодно, в Москве осень, а на дворе ночь. Русалка берет крепыша под руку, а он (ноги короткие, непородистый плоский зад) идет, как шел, не подставив локоть, руки вдоль тела (не игра, нет, не будет у них танго).
Если бы я был такой девушкой, то возненавидел бы всех мужиков, которым нужна именно
Когда Зазочка на сцене, тогда ясно: все взгляды – только на нее, все песни – только про Зазочку.
У Зазочки роскошные волосы –
