И смолкнет звон мечей полностью

Ночью, дрожа от холода в непросохшей одежде и слушая зычный храп своих товарищей, он думал о Гвендолин. Вызывал в памяти ее лицо — прекрасное, молочно-белое, с легким, едва заметным румянцем, её изумрудные глаза, излучающие величавое спокойствие, рассыпавшиеся по хрупким плечам волны золотистых волос, шелковым водопадом стекающие ниже талии…

Почему, собственно, он отказался остаться в замке? Что он терял? Вот эту призрачную свободу? Свободу, дающую возможность гнить в вонючих канавах, жрать плесневелый хлеб и пойманных под ногами крыс? Свободу бездумно убивать за деньги по указке людей, к которым не испытываешь ничего, кроме презрения?

Глупец. Тщеславный глупец.

Он перевернулся на другой бок, подставляя затухающему костру исходящую смердящим паром спину, и воображение тут же нарисовало ему огромное войско на подступах к одинокой крепости. Он ясно видел осадные орудия, мощные тараны, требушеты и лестницы с крюками… и огромную массу закованных в латы рыцарей, черной океанской волной наползающих на древние стены. И посреди всего этого хаоса огня, железа и смерти на смотровой площадке стояла невысокая беззащитная фигурка со вскинутыми к небу руками, молящая богов о милосердии.

«Дрейк! — кричала Гвендолин Ройз голосом Кристины. — Помоги мне!»

Грейв вскочил со своего места, как ужаленный, напугав часового, который чуть не свалился в костер от неожиданности.

— Ложись спать, — Грейв запустил пятерню в свои спутанные волосы и кивнул часовому в сторону своего места,

— я подежурю… что-то не могу заснуть.

А утром, когда все проснулись и набили животы похлебкой из плесневелого ячменя, Грейв негромко сказал:

— Я возвращаюсь в Волчье Логово. Кто со мной?

Гвен очень старалась скрыть волнение, готовясь принять в своем кабинете капитана наемников. После их ухода она ждала больше недели — и все это время капитан Грейв не выходил у нее из головы. Почему-то ей казалось, что в тот момент, когда они посмотрели друг другу в глаза, между ними установилась незримая связь, которая должна была удержать его возле нее.

Однако он ушел — и это было ее первое разочарование.

Второе постигло ее к исходу второй недели ожиданий: он не вернулся.

Когда же она почти смирилась с тем, что ее старый лекарь оказался прав, а она ошиблась, ей внезапно доложили, что наемники вернулись. Их задержали у ворот, и они безропотно сложили оружие, а их предводитель смиренно просил аудиенции леди Ройз.

Как же возликовала ее душа! Нечасто ей доводилось волноваться так, что дыхание сбивалось, сердце учащенно колотилось в груди, а щеки жгло терпким жаром. Лекарь Филипп, глядя на нее, неодобрительно хмурил почти безволосые брови и жевал старческими сморщенными губами.

— Вы опять поступаете безрассудно, миледи. Однажды вместо виселицы вы даровали этим разбойникам свободу, а теперь они вернулись. Вам следует гнать их в шею, и подальше отсюда!

— У меня на них другие планы, Филипп, — стараясь унять волнение и дрожь в голосе, ответила Гвен.

— Планы? — Филипп нахмурился пуще прежнего. — А почему это вы так зарделись, миледи?

— В кабинете душно, — Гвен опять почувствовала к своему старому верному другу легкую неприязнь.

Ах, Филипп… Милый, добрый, старый Филипп… Ведь он действительно печется об интересах Гвен, его послушной маленькой девочки, которую буквально вырастил с пеленок.

Но она больше не маленькая, и сейчас он ей мешает. Он никогда не сможет понять ту бурю чувств, которая разбушевалась у нее в душе. Он никогда не сможет разделить ее радость.

Радость от того, что она победила. Радость от того, что капитан Грейв сейчас придет говорить с ней. Радость от того, что он будет просить ее принять их на службу… от того, что он присягнет ей.

Нет, Филипп не должен присутствовать при ее разговоре с Грейвом.

Никто не должен.

— И что же это за планы, позвольте узнать? — не унимался Филипп.

— Они поступят ко мне на службу.

— Дитя мое, — вместо гнева на лице Филиппа отобразились мольба и отчаяние, — вы не понимаете, что делаете! Разбойники — на службу в замок? Вы хотите, чтобы это отребье встало в ряды вашей стражи бок о бок с прославленными рыцарями?

— Это отребье перебило почти два десятка моих лучших бойцов. Значит, не такие уж они и никчемные, — жестко возразила Гвен, чувствуя, как к ней начинает возвращаться самообладание, а волнение отступает куда-то глубоко.

— А разве вас не тревожит, что когда вы поставите врагов рядом друг с другом, в рядах наших воинов больше не будет мира и согласия? Их же ненавидят! Как вы собираетесь преодолеть эту ненависть?

Гвен пожала плечами.

— Меня это не тревожит — это должно быть их заботой. Кто не справится — уйдет.

— Уйдет… — лекарь Филипп горько покачал головой. — Или, может быть, их одного за другим будут находить во рву с перерезанным горлом. Ваши люди не отступятся от жажды мести!

Гвен нахмурилась, твердо решив прекратить перебранку со старым лекарем.

— Пусть попробуют. Я не жестока, но не потерплю неповиновения в своем собственном замке. А теперь ступайте, Филипп, я должна подготовиться ко встрече.

— Как?! — старый лекарь выглядел ошеломленным. — Вы меня гоните?