Посмеялись, стали вспоминать наши обеды на дежурствах, Славкины блестящие трепанации, мои приключения с милицией в ночном морге и прочие страсти. Первый раз мы с Костиком говорили про те годы совершенно спокойно и без скованности. Я смотрела на его смеющееся конопатое лицо и думала — наконец-то у него все переболело. Переболел роман с реанимацией, кончился наш мучительный тройной союз — Славка, Ленка и Костик. Наконец-то он освободился от своих цепей. Так мне тогда казалось в тот вечер, в тот момент. И я была почти уверена, Костик думал про меня то же самое — Лена Сокольникова теперь свободна. Нам обоим страшно хотелось, чтобы сидящий напротив человек освободился от своего прошлого.
Вопреки разгульным планам, я не выпила за вечер даже полбокала; Сергей Валентинович, наоборот, расслабился и в такси почти спал. Дома даже пришлось помочь ему снять ботинки и доковылять до кровати. Муж вернулся страшно пьяный, смешной и добрый.
Катерина ночевала у бабушки. Мне не спалось, я ходила из комнаты в комнату, потом на кухню, потом в ванную. Мне очень нравилась наша квартира. Каждая деталь была подобрана со вкусом и любовью — кремовый кожаный диван в гостиной; купленная на Невском картина с видом Фонтанки; тяжелые, сшитые на заказ бархатные шторы с индийской тесьмой, дорогой турецкий ковер в детской. Особенно я любила свою итальянскую кухню в стиле «Прованс». Как будто кто-то взял и собрал прекрасные извилистые линии из множества воспоминаний, а потом перенес в деревянные изгибы, почти навечно. Я медленно передвигалась между предметами, прикасалась к поверхности кончиками пальцев, заново рассматривала каждую мелкую шероховатость. В темноте хорошо знакомые вещи обретают новые формы, лишаются геометрии и плавают в глубине нашего воображения. Я двигалась и двигалась, не находя себе места, из комнаты в комнату, между пространством и временем, приведшим меня в этот дом, в эту жизнь.
Конечно. Это то, что сейчас нужно. Тут же в памяти всплыла картинка, как смешная армянская девочка Ирка Асрян сидела на родительском подоконнике и с удовольствием курила в раскрытое окно. Как же мы были беспечны тогда! Я нашарила две тоненькие белые палочки, взяла одну и вышла в парадную. Дядя Василий, сосед из квартиры напротив, держал изящное фарфоровое блюдце на почтовых ящиках; я вполне могла встать на цыпочки и дотянуться. Его жена Лидия Степановна страдала астмой, по этой причине не переносила табачного дыма и не родила детей. Больше на первом этаже квартир не было.
Я спустилась по последнему пролету к почтовым ящикам, нашарила зажигалку и антипролетарскую пепельницу. В этом доме все было антипролетарское; даже дядя Василий, хоть и водитель, но с фамилией Вознесенский и с фарфоровой пепельницей. На улицу выходить было холодно, я дымила прямо в подъезде. В два часа ночи риск быть застуканной сводился почти к нулю. Полумрак, тусклый старый светильник на высоком потолке. Тихо.
Пепел падал на старинный розовый фарфор; я не спеша и с удовольствием рассматривала свое новое кольцо. Из белого золота, как я люблю; с брильянтом и маленькой жемчужиной. Обычно, но дорого и очень красиво. Засмотревшись, я пропустила звук открывающейся двери.
Обернулась и увидела, как из квартиры дяди Василия вышла девушка. Она закрыла дверь ключом и стала спускаться к входной двери. Двигалась быстро, в полумраке я не успела ее разглядеть; только большой некрасивый шерстяной платок на голове, непонятное темно-серое пальто, бледная кожа, впалые щеки и непривычный, довольно резкий запах.
Запах лаванды.
Прошла мимо, чуть не наступив на фарфоровое блюдце, и даже не взглянула на меня. Тяжелая входная дверь поддалась не сразу, незнакомка несколько раз толкала ее слабым худым плечиком, словно позабыв про кнопку домофона. На третьей или четвертой попытке дверь все-таки открылась и она вышла из парадной в темноту.
