Дома меня ждали многочисленные дела. Дочь поступила в университет на кафедру немецкого языка, как только мы вернулись, затеяла переезд на свою квартиру — не терпелось начать самостоятельную жизнь. Впереди был первый курс, новая самостоятельная жизнь, новые друзья и большие возможности. Было решено прогнать квартиросъемщиков и поселиться с подругой — квартплата меньше, плюс не скучно. Мы собирали вещи, на скорую руку чуть освежили ремонт, подкупили всякой кухонной утвари, немного мебели, и в суете незаметно настал ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ. Катька села в маленькую «Шкоду», подаренную ей в честь поступления, на бегу поцеловала меня в щеку и уехала. Все та же невыносимая легкость бытия, все та же маленькая девочка, которая шла за мной, куда придется, без тени сомнения, потому что верила — все будет хорошо, иначе не может быть.
В день отъезда Катерины был неожиданный звонок; несчастная подруга моей Иванцовой, не имевшая рядом никого, к кому могла обратиться за помощью. Рассказ был прост и ужасен: Иванцова лежала почти с полным параличом, подруге пришлось перевезти ее к себе вместе с ребенком. Доктора назначили кучу лекарств, одно дороже другого, а денег нет даже просто прокормить двух детей. Она звонила в надежде найти хоть какую-то помощь, вдруг у меня на работе есть заначка с нужными препаратами. Мы встретились около метро поздно вечером, я принесла с отделения несколько упаковок медикаментов на похожие случаи и сунула в пакет десять тысяч рублей. Подружка расплакалась, а я взяла с нее честное слово — если что, не стесняться. Вечером позвонила Варе, только что вернувшейся с морей, и спросила, не сможет ли приходить к Иванцовой домой и ставить капельницы. Варя по старой памяти согласилась, причем за небольшую плату. На следующий день я тайно перевела деньги на Варькину карточку — узнала бы источник дохода, точно бы не взяла.
В нашей квартире после отъезда Катерины стало пусто. Елена Андреевна коротала вечера за медицинскими журналами, шарилась по Интернету. Оставалось еще два дня до приезда мужа. Сумрак, печальные мысли заползали в голову; чем темнее, тем отчетливее вечернее ожидание — моя ночная подруга в странной медицинской форме. Все вертелось вокруг да около, мрачный город, разруха, ночные костры… Вопросы, вопросы, пока одни только вопросы.
В старинных домах парадная — как метро; летом прохладно, а зимой — согревает прямо с порога. Я присела на подоконнике на пролет выше, но сигарета не доставила никакого удовольствия.
Спустилась, подошла к соседской двери; наклонилась и прижалась ухом к замку. Ничего необычного, никто не кашлял. Звуки громко орущего телика или шаркающие шаги — сосед прошел по коридору из кухни в комнату.
Доктор Сухарев тоже покинул меня, он оперировал в Германии. Еще целых двое суток я провела в полном одиночестве; уединение не пошло на пользу, в голове всплывали обрывки разговора с мужем.
Я представляла себе, как ЭТО могло быть. Что бы я говорила, как пыталась поделикатнее изложить причины своей лжи и измены, как оправдывала бы себя. Версий множество, и ни одна не похожа на человеческую. В итоге снова пришлось прийти к старому выводу — живем одним днем, Елена Андреевна. Пока что только одним днем, и ни часа больше.
Почти месяц я не приезжала к Славке на квартиру, так сложились обстоятельства. Чем больше времени проходило, тем острее проявлялось жуткое раздвоение — жизнь идет; события, люди, работа, а в голове — совсем другие пейзажи. Параллельная реальность, где я живу с другим человеком, дышу другими радостями, будто и не увольнялась из нашей истребительной. Вроде как существует другой мир, где я продолжаю работать и жить вместе со Славкой.
Про темную сторону, про мои очередные ночные походы пыталась не думать вовсе. Я открывала парадную дверь как минимум дважды в день и старалась не смотреть в сторону соседской двери. Слишком все было реально. Очень хотелось поговорить об этом, то ли с дедом, то ли еще с кем, кто раньше «приходил» ко мне поболтать. С Вербицкой все было просто — она умерла, а дед… вероятно, тоже где-то совсем далеко. А может быть, есть несколько вариаций по поводу слова «смерть»?
