Главы отделения, конечно же, ещё не было. Поэтому она прислонилась сначала к стене, но затем сползла на пол и поджала под себя ноги. Хотелось сдохнуть. Рене понятия не имела, почему рвалась именно сюда. Но засевший внутри узел страха начал потихоньку распутываться, когда из-под двери едва слышно повеяло мятой. И она дышала ей, пытаясь заставить себя успокоиться, но ничего не работало. Тёмные пятна перед глазами становились больше и больше, пока не заполнили собой всё. Но, прежде чем сознание начало проваливаться в пугающую темноту, Рене ощутила, как некто схватил её за запястье. Веки по очереди насильно приоткрыли, а затем чья-то рука осторожно коснулась лица. И последнее, что услышала Рене перед обмороком, был голос:
– Я нашел её. Фюрст…
А потом запах мяты заполнил весь мир.
Опавшая листва была склизкой и пахла настолько пряно, что хотелось спрятаться от этого навязчивого аромата. Рене старательно закрывала рукавом нос, но терпкий воздух всё равно проникал в лёгкие. Он забивался в поры, дурманил мозг, вынуждал слезиться глаза, отчего то и дело нападал чих. От куртки тоже ярко несло осенью, а ещё канифолью и тальком. Спустя столько дней на зубах всё ещё ощущалась эта мелкая пыль, что покрывала каждый сантиметр балетного класса: зеркала, технику, фортепиано с чуть отколовшимся тёмным лаком, даже лампы на потолке казались тусклыми из-за налёта. Это был хороший запах. Привычный. Родной. Аромат спокойствия, танца и музыки. И потому на его фоне так нагло кричала гнилая листва. Она была какой-то неправильной: не весёлым шуршащим ковром на мощённых булыжником улочках, не разноцветной кроной округлых кустов около школы, а знаком тлена и разложения. Рене поёжилась и подтянула поближе колени в попытке поймать ускользавший флёр тальковой пыли.
«Здесь» всегда царил холод. Иногда становилось немного теплее, но в основном нос щекотало от льдинок, что замерли в зябком туманном воздухе. Рене давно не чувствовала ног, а пальцы на руках тут же ломило, стоило высунуть их из рукава. Ноябрь же… Чего она хотела? Тяжёлый вздох вырвался в черноту воздуха. «Здесь» было темно. Не видно ни краешка неба, ни лучика света из хорошенько заколоченных окон. Но лучше уж мрак, чем когда приходили те люди с двумя ручными фонариками. В такие минуты Рене отчаянно хотела ослепнуть, снова очутиться в ледяной темноте, чтобы не видеть. Но её не спрашивали. Впрочем, смотреть тоже не заставляли, но она не находила совести отвернуться, сделать вид, что этот кошмар творился не с ними.
Неожиданно где-то справа послышался шорох, и Рене встрепенулась, на ощупь подползая к свернувшемуся в уголке телу. Хотелось пить, но ещё больше есть и, может быть, того горячего шоколада, который ей иногда разрешали.
– Эй, малышка. Ты как? Совсем замерзла?
Голос Виктории дрожал. И хотя распухшие губы не слушались, а выбитые зубы портили дикцию, подруга всё равно постаралась добавить в слова толику лживой бодрости. Рене улыбнулась сквозь слёзы.
Виктория… Она была старше года на три или четыре. Высокая, лёгкая, вся такая воздушная. С гладким пучком блестящих чёрных волос, которые теперь превратились в сплошной ком из листьев, крови и прочего мусора. Уже балерина, чьи прыжки приводили в восторг их балетного тренера. Через месяц Вик должна была открывать рождественский сезон. А теперь Рене сомневалась, сможет ли та когда-нибудь встать, ведь вчера… Или это случилось два дня назад? Чёрт, в темноте у Рене совсем заблудилось чувство времени! Но какая уже разница, если теперь она знала, как хрустят кости. Звонко и влажно, с диким пронзительным криком и испуганным всхлипом. С каким треском рвётся прочная ткань, как глухо врезается в челюсть кулак, как… Как орёт от беспомощности девочка, которую молча насилуют.
Они никогда не были особо близки. Просто дом, где жила Вик, располагался чуть дальше, чем квартира доктора Роше. А потому казалось вполне очевидно уходить вместе после занятий. Как и в тот раз, как в тысячу… миллион других. Но почему всё случилось именно так и тогда? Рене не знала. Наверное, где-то в парке до сих пор валялись их балетные пачки. А может, их нашли или спрятали. Она помнила только втоптанный в землю ярко-жёлтый фатин, походивший на грязное солнце. И этот круг стал последним, что видела Рене, прежде чем очутилась в ледяной темноте. С тех пор её окружали лишь звуки.
– Они скоро придут, – неожиданно произнесла Виктория.
