Это был первый раз, когда Энтони Ланг произнёс её имя, и в груди вдруг стало так больно, что она ускорила шаг. Почти побежала. Ладно, ей давно надо было привыкнуть к подобным выходкам. В конце концов, характер у главы отделения и правда ужасный. Отвратительный. Настоящий хам. Но ничто раньше так не трогало Рене. Именно развалившиеся на дне мусорного ведра дурацкие коржи неожиданно пробудили настолько едкое чувство обиды, что захотелось кричать. Завизжать от бессилия хоть как-то поладить с этим нечеловеком. Может, Роузи права, и он в самом деле нетопырь? Чушь…
Господи, сколько дурацкой девчачьей драмы. Подумаешь! Это лишь торт. Но… Рене судорожно вздохнула. Нет. Не всего лишь. И, вбежав в полупустую ординаторскую, она метнулась к столу, где стояли остатки, а потом с полубезумным рычанием сгребла их все в полиэтиленовый пакет. Под ошарашенными взглядами коллег Рене с остервенением утрамбовала тот в мусорный бак, прежде чем выпрямилась и обернулась.
Ланг стоял у неё за спиной. Видимо, шёл следом или же примчался на крыльях очередного выговора. Бог его знает. Прямо сейчас было плевать и на поджатые бледные губы, и на тревожный взгляд, которым он проводил в последний путь куски треклятого торта, и даже на попытку остановить. Резко выдернув руку из хватки прохладных пальцев, Рене передёрнула плечами и вышла из ординаторской, где прямо у входа поймала мнущегося Холлапака.
– Если кому-то понадоблюсь, то я в секционной, – процедила она и быстро зашагала в сторону лифтов, перед этим едва не налетев на выставленное в коридор оборудование. В некоторых палатах отделения начинался мелкий рутинный ремонт…
В большом светлом зале танатологического корпуса было прохладно. Тихо шумевший в вентиляции воздух чуть сладковато пах кровью и дезинфицирующими средствами, а ещё чем-то неуловимым, присущим исключительно этому месту. Возможно, так ощущалась смерть. Или спокойствие. Здесь никто никуда не спешил. Однако для Рене, что находилась в этих стенах уже много часов, все ароматы давно слились в один монолит и существенно отдавали усталостью. Казалось, смесь запахов пропитала не только тёмно-синий халат, но ещё пластиковый фартук, волосы и даже кожу. Пальцы уже немели на инструментах, и приходилось чередовать вскрытия записями в журнал, чтобы хоть немного передохнуть. Где-то с утра и до полудня Рене помогали студенты, но потом они унеслись по учебным делам, и старший резидент осталась в компании дежурного патологоанатома. А у того нашлось немало своих дел, так что в секционной Рене теперь трудилась одна.
Несколько раз зачем-то заглядывал Ланг, но близко не подходил и, слава богу, за руки не хватал. Рене видела его напряжённое лицо, чувствовала исходившую смутную тревогу, но лишь отворачивалась и с нарочитым усердием принималась показывать любопытным студентам особенности вскрытия. Не думать. Не чувствовать. Не откликаться на мысленный зов, который наверняка ей почудился. Перед глазами стоял выброшенный торт, а в спину упирался выжидающий взгляд. Злость и обида прошли. Растворились в череде тел, а потом вовсе утекли в водосток, и лишь иногда напоминали о себе шорохом накрывавшей покойников ткани.
Рене не хотела даже гадать, что мог искать здесь глава хирургии. Однако из болтовни разговорчивых стажёров ей стало ясно одно – ночью халатность бригады Дюссо создала целый ворох проблем для отделения. А значит, проблемы для Ланга. И всё же она не обернулась, когда услышала негромкое:
– Рене… Мы можем поговорить?
Нет, она не могла. Её ждал десяток изувеченных трупов, так что никаких душещипательных разговоров. В конце концов, не он сам отправил её сюда. Поэтому Рене с трудом, но молча перетащила на специальную каталку мёртвое тело, поправила белое полотно и направилась в холодильник. Когда она вернулась обратно, Ланг уже ушёл.
Последнее вскрытие Рене закончила ближе к полуночи. Спать хотелось безумно, а телефон разрядился ещё где-то в полдень, оборвав разговор с дедушкой на полуслове. Так что оставалось только надеяться, что всеведущая Роузи прознала про «вечеринку» в морге и не ждала сегодня вечером в клубе. Они собирались отпраздновать её день рождения, но, видимо, теперь в другой раз. Подумаешь… Ничего страшного. У них впереди целых полгода.
