Поль Дальмат в кабинете на набережной Орфевр стоял, опершись руками на свой письменный стол, и уже несколько минут не отрывал взгляда от одной из страниц распечатки звонков Лоры Димитровой.
Людовик Мистраль перелистывал взад-вперед уголовные дела по убийствам в Уазе и в Париже для доклада Бернарду Бальму, который торопился, но сам не знал, что делать.
Ингрид Сент-Роз и Роксана Феликс остервенело искали ночного лихача.
Себастьену Морену надоело слушать стоны в больничной палате. День и ночь он проводил в наушниках и с компьютером. От жары он размяк, кроме того, ноги под гипсом страшно чесались, а он ничего не мог с этим поделать. Парень считал дни до выписки. Товарищи по очереди заходили к нему в обед и сетовали, что дело о тройном убийстве застыло на месте. Морен бесился, что не вместе с ними, и неустанно требовал новых подробностей.
Жозе Фариа и другие сотрудники сыска пытались отыскать новые зацепки, чтобы раскрыть мотив трех убийств, из которых центральным стало убийство Лоры Димитровой.
В Лианкуре директор тюрьмы позвонил судебному следователю сообщить, как священник с Жан-Пьером Бриалем разговаривали о Сенеке. Николя Тарнос заодно спросил, не изменил ли свое поведение Бриаль. Директор ответил: «Обжирается сгущенкой, ничего не делает. Впечатление такое, что он чего-то упорно дожидается, а чего — не знаю».
Следователь Николя Тарнос повесил трубку в задумчивости и унынии. Поведение Бриаля, задававшего капеллану вопросы о Сенеке, не соответствовало облику этого неотесанного, недалекого, но притом чересчур идеального арестанта. Следователь постепенно приходил к выводу о невиновности Бриаля. Он готовился получить ходатайство о его освобождении, подготовленное адвокатом, и, если не появится новых фактов, решил не противиться.
Перед кабинетом Мистраля какой-то молодой человек терпеливо дожидался, когда он вернется.
Элизабет Марешаль допила чай, поставила чашку и засунула DVD в компьютер.
Она посмотрела на часы и подумала: «Три звонка по несколько секунд — это, должно быть, ненадолго».
Элизабет водрузила на голову огромные наушники, чтобы не проникали посторонние звуки, закрыла глаза и приготовилась слушать. В конце первой записи она от изумления открыла глаза и переслушала ее. Потом проверила этикетки на дисках. На первом было написано: «Дело Радио ФИП. Бригада профилактики преступлений против личности», на втором: «Сыскная бригада криминальной полиции». Две разные службы имели дело с одним и тем же фигурантом, явно не зная об этом, а установила это она благодаря анализу голоса. Это открытие ее взволновало. Элизабет сосредоточилась больше прежнего и внимательно прослушала два оставшихся монолога.
В блокноте она записала крупными буквами: «ОЧЕВИДНО И БЕССПОРНО, ЭТО ТОТ ЖЕ „ИКС“, ЧТО ЗВОНИЛ В ФИП, НО ИНТОНАЦИИ И ЛЕКСИКА СОВЕРШЕННО ДРУГИЕ». И затем: «Человек спокоен, говорит рассудительно, читает наизусть или по бумажке готовый текст, следит за интонациями, владеет собой». Подумав еще, она добавила к этим записям: «Без эмоций, без торопливости, внешние звуки приглушены, вероятно, тряпкой».
Она набрала на клавиатуре несколько команд, позволяющих удалять фильтры, приглушающие голос. Звуки стали гораздо яснее. В лаборатории послышались объявления вокзального громкоговорителя. Она отметила: «Говорящий произносит слова отчетливо и раздельно, следит за выражением голоса (повторяю!), произносит свои фразы нейтральным тоном». Закончив комментарий, она вывела на экран кривые обоих анализов: совпадали кривые произношения слов, ритма, промежутков между словами, иногда и тона. Она с интересом наблюдала, как голос неизвестного изменялся в зависимости от разговора: тут он знал, что его записывают, и контролировал себя, там был возбужден и в болезненном состоянии.
В два часа Элизабет Марешаль решила быстренько пообедать в кафетерии, а затем приступить ко второй экспертизе для криминальной полиции.
Минут через двадцать Элизабет вернулась в лабораторию и занялась диктофонной записью убийства. Прежде всего она сделала страховую копию на свой компьютер, и анализ стала проводить на нем. С первых же слов, произнесенных убийцей, она записала: «Это тот же человек, который звонил пожарным! Здесь он не старается изменить голос или хотя бы интонацию, как в некоторых из звонков на ФИП, — тут он хозяин положения». Она писала не задумываясь, перевести свои соображения на протокольный язык успеется.
Элизабет Марешаль сознавала, как ей повезло: такая необычная экспертиза случается раз в сто лет. Такие требуют от звукоинженера всей его изобретательности. Разговор убийцы с жертвой потряс ее.
Чтобы не засосало водоворотом эмоций, все возрастающих и возрастающих, чем ближе подходило время к смерти Лоры Димитровой, Элизабет сосредоточилась на технической стороне анализа. Она возбужденно писала: «Сильный стресс убийцы — теперь он боится, говорит на верхних нотах, не хочет дать ей сказать что-нибудь».
