Я знаю это не хуже Пташникова. Но я уверен: мы что-то придумаем. Завтра, когда я доложу о случившемся Метельникову, что-то где-то изменится к лучшему. Появятся идеи, план конкретных и осмысленных действий.
Пташников с удовольствием слушает самого себя.
— Так вот, он спросит: когда это стало известно? Что значит «вчера»? Вчера — понятие длинное. Тут уж ничего не попишешь, придется сказать: вчера утром. Остальную картину, я полагаю, дорисует ваше собственное воображение. — Все это сказано с плохо скрытым злорадством.
Мы постояли друг против друга. Похоже, мои слова поколебали его задиристую уверенность. Еще какое-то время мы переругивались, но уже беззлобно. Он понимал, что придется заняться этой работой. С досадой говорил о разлаженности, о несогласованности. Я, но уже мысленно: да мало ли бед, о которых следует говорить! Он, Пташников, по-своему прав: упустили солидного поставщика, проворонили.
Энергетик ушел, и я вздохнул спокойно.
До банкета оставалось десять часов.
У стены, впритык к окнам, длинный стол. Несколько громадных пузатых ваз наполнены водой, ждут своего часа. В остальных уже стоят цветы. Два журнальных столика сдвинули, получился полированный квадрат. Там внавал рассыпаны телеграммы. Папки с адресами, как разноцветный сафьяновый бордюр у подножия ваз. Папок было много, их вид внушал уважение, они были так хороши и добротны, что их хотелось погладить.
Еще один стол, такой же длинный, стоял параллельно. Фрукты в вазах оставались нетронутыми. Постоянно сервировалась лишь левая часть стола, его торец. Здесь юбиляр символически присоединялся к символическому чествованию. Вся процедура делилась как бы пополам: официальная часть, затем хозяин делал гостеприимный жест в сторону стола, еще раз напоминал, что все это чисто символически. Жизнь проходит, традиции остаются.
Чай, кофе, сок?
На пятнадцать ноль-ноль объявлен общий сбор. Сначала говорили о большом зале, но юбиляр сказал категорическое «нет». Не спорили, да и зачем, уговаривать Метельникова бессмысленно.
«Теперь уж точно будет теснота». Фатеев мерил шагами зал заседаний. С утра все идет кувырком. Этот идиотский бег по коридору. Мальчишество какое-то. А может, и хорошо, что мальчишество? Думал: добежим до кабинета, шмякнемся на стулья и расхохочемся, как бывало. Ничего подобного: взгляд затравленного человека. Вымученная гримаса. И вопрос, похожий на пинок: «Ну, что тебе?» Еще эта потасовка с главным энергетиком. Чертовы моторы! Скорей бы закончилась эта суета с юбилеем. И нервотрепки поубавится, и по крайней мере будет хоть какая-то ясность. Теснота удручает. Что такое зал заседаний? Большая комната. Залом она называется для звучности. Внизу уже стучат. Похоже, открывают запасной выход. Разумно, там лестница чуть круче, зато ширина позволяет, не надо рояль набок заваливать. Уже слышны окрики, кто-то командует внизу. Значит, все в порядке — несут. «Трибуну — к черту». А где их взять, тридцать журнальных столиков? «Без ранговых перепадов». Красиво говорите! Входишь — и не понимаешь, кто юбиляр. А если приедет министр? Ах, вы считаете, он поймет, оценит? А если не поймет? Не знаю, не знаю. Одно безусловно — музыкальное сопровождение сокращаем втрое.
Да поймите же, зал заседаний! Мы туда с грехом пополам рояль втащили, а вы заладили: хор… Низкий, длинный, как пенал. Ни акустики, ни видимости. Что там еще? Как «кто поет»? Наши подшефные — театр оперетты. Кстати, предупредите их, может быть министр, чтобы без вольностей. Кто открывает? Интересный вопрос. Если нет, то да. Ну, а если да, то нет. Во всяком случае, секретарь парткома всегда во всеоружии. Наш корабль может дать течь, все под богом, но потонуть не имеем права. У меня все. Вперед.
Уже в дверях настигает телефонный звонок. Стою в нерешительности: брать трубку или не брать? Загадываю на хорошего человека, в крайнем случае на хорошую весть. Внушительный вздох, три секунды пауза, выдох. «Алло, это Пташников!» Я же говорю, суеверие до добра не доведет. Против своей воли опускаюсь в кресло: ну, что там у вас? «У нас скверно. Надо возвращать».
До банкета остается восемь часов.
Счет времени мы ведем на годы. Тронешь календарь и ужаснешься — бог мой, уже декабрь, и непременно сорвется с языка: «Ну и ну, опять год пролетел». Мы не меряем жизнь часами, не привыкли, и представляется маловероятным, чтобы прожитый час был поворотным — не в масштабах дня, что понятно и естественно, а в пересчете на всю твою жизнь. До того и после того.
Последние дни, а они, как ни мерь, сложились в одну неделю, Голутвин прожил в состоянии полуглухоты.
