Многое он собирался сказать. Мало кто за этим говорливым застольем знал Метельникова так давно. А начинал как?! Никто и не поверит. Несуразно, запальчиво, скандально, можно сказать. Года не проработал, подал заявление: «Не могу, душно». Так и написал — задыхаюсь. Уже и место себе подыскал — обратно на Урал. Наверху первый вопрос: кто рекомендовал? Подать сюда Ляпкина-Тяпкина. Слово в оправдание сказать не дали, прямо с порога: «Кого ты привез? Иди и объясни ему: приехал с партбилетом, уедет без него. Кстати, и о своем подумай». Он никому не собирается навязывать воспоминаний и уж тем более донимать ими Метельникова. В одном он убежден: человек должен знать о себе больше, чем ему хотелось бы о себе знать. Он разглядывал Метельникова, он его вычислил. Тогда ему было чуть больше тридцати. Мальчик, никто и слушать о нем не хотел. Как пробили, как уломали, убедили, непонятно. Состоялось назначение. А через год заявление — задыхаюсь. И вправду мальчик.
«Директоров не назначают, ими становятся». Больше он ему ничего не сказал. Они были повязаны. Метельникова ему не простят, Голутвин знал это. Когда Антон приехал забирать заявление назад, об этой истории уже знали на самом верху. Метельникова оставили на заводе, а Голутвина понизили в должности.
Кто-то вбил ему в голову, что я противлюсь его выдвижению. Дескать, боюсь, что звенья в цепи поменяются местами, Метельников окажется над Голутвиным. Не страшно, что говорит глупец, страшно, когда ему верят. Вся жизнь суть политика. Да-да, производственная политика, хозяйственная политика, экономическая, кадровая. А в политике нельзя ориентироваться на одного человека. Цель одна, а пути и могут и должны быть разными. Надо уметь перестраиваться. Если сам замешкался, утюжишь одну и ту же ступень, не липни к ней, пропусти вперед идущего за тобой. Всегда имей за спиной своего человека, выращенного тобой, обязанного тебе. Пропусти его вперед. Он протянет тебе руку, это же твой человек. Только не медли с этим. Инерция благодарности недолговечна. Через полгода его начнут одолевать сомнения, надо ли тебе помогать. И не считай, что стоящий за твоей спиной хуже, чем тот, кто стоит за спиной другого. Человек лишь человек. Вечная благодарность все равно что неоплаченный долг. От него хочется отделаться, забыть. Я не толкал Метельникова вперед, вверх, не считал нужным. Я даже придерживал его, но совсем не потому. Он получил главное — плацдарм. Мы сделали его человеком на все времена. Не больше, не меньше — на все времена.
Исповедальные раздумья Голутвина прервались внезапно. Кто-то назвал его фамилию. Он не расслышал. Жена толкнула его в бок.
— Повернись, неудобно.
Выступал Сорчилава — его коллега. Лет семь назад Сорчилава работал его заместителем. Теперь возглавляет главк, только в соседнем ведомстве. Уже никто ни в чем не сомневался, слух получил однозначное толкование: Голутвин уходит, на его место идет Метельников. Сорчилава говорил о Голутвине, а смотрел на юбиляра. На это все обратили внимание.
— Мы с тобой, Антон Витальевич, знаем этого человека, — начал Сорчилава. — Ты с ним знаком намного дольше, чем я, но знаем мы его одинаково хорошо. Я несколько лет проработал с ним рядом, нас разделяло несколько метров — от его порога до моего порога. Приемная, знаешь ли, не очень большая. Он тебя всегда выделял. Я говорил ему: зачем ты это делаешь? Если будет там сильный генеральный директор, зачем тогда мы? Он не соглашался: «У главка должно быть лицо. Не групповой портрет — это совсем другое, а лицо, взглянув на которое каждый сможет понять, что такое наш главк, какая он сила, как он современен, как он насыщен творчеством. Никаких привилегий, только внимание». Он к тебе относился, как к сыну. Я не хочу сказать, что он тебя щадил. Нет. Если ты вырастил настоящего сына, ему не нужна снисходительность.
Как гул, как непроясненное эхо, повторилось, прошелестело вдоль столов: «щадил, вырастил». Все в прошлом. Уже не сомневались — так и задумано. И хвала юбиляру — лишь повод, прелюдия. И сам Голутвин молчит. И тамадой сделали Шмакова… При чем здесь Шмаков? По-другому расставлены фигуры. Значит, другая партия. Белыми играет Метельников.
— Ты вылупился из яйца, которое снес Голутвин. — Слова потонули в хохоте, и продолжение фразы: «Запомни это, дорогой», — потерялось наполовину, а сквозь гомон прорвалось, закачалось на волнах распаренного воздуха: «Дорогой, дорогой, дорогой!» Что-то кричал в микрофон Шмаков. Метельников не знал, как поступить, сказать какие-то слова или просто подойти и обнять Голутвина. Его нерешительность была замечена. Ему участливо подсказывали, он стыдился этих подсказок, и скованности его уже нашли объяснение, шутили зловеще: «С битой карты ходить — только игру портить».
