Ах, как непросто: делать вид, что не слышишь, убеждать себя, что это всего лишь проявление человеческой слабости, желание почесать языки, даже не зависть — чему завидовать? Они при постах, при окладах, при спецпропусках в спецполиклиники, спецсанатории, спецмагазины. Их берегут, чему завидовать? Хотелось погасить протест против такого вот застольного злобствования, но натура взбунтовалась. Они несправедливы, жестоки, завистливы! Кто они такие? Этот вот, пухлолицый, только что целовался с Метельниковым. А тот, рядом, прокуренный и высушенный до синевы, даже прослезился. Она и слова запомнила: «Большому кораблю — большое плавание. Смотри, сколько народу! Чтут Метельникова. Пусть тебя бережет наша любовь, Антон». Разумовская обернулась и спросила отрывисто, кивнув на портрет.
— Разве его надо остерегаться? Остерегаться надо вас.
Пухлощекий поднес салфетку к губам, словно почувствовал какой-то непорядок на лице. Разумовская говорила вполголоса, и он успел пугливо стрельнуть глазами направо, налево, напротив.
— А подслушивать нехорошо, барышня.
Господи, зачем она заговорила? Дед ушел. Как он смеет называть ее барышней!
— Барышни у вас в приемных сидят.
Сосед пухлощекого выдвинулся из-за плеча, его поза подчеркивала доверительность разговора.
— Простите мы не знакомы. — Он попытался протянуть руку для пожатия. — Отшельников Лев Алексеевич. — Затем назвал свою должность. Лев Алексеевич был человеком осторожным. Еще при входе продекламировал беспокойную фразу: «Я многих лиц не узнаю». За столом они с коллегой оказались достаточно далеко от юбиляра. Он полагал, что Метельников выделит своих и посадит поближе. Этого не случилось. Люди разные, по преимуществу наружности приятной, но многих он не знал и оттого был беспокоен. Не успели начать, как заметили тесноту. Придвинули еще один стол, за него усадили опоздавших. Деда признали сразу — свой. Женщину разглядывали придирчиво: и не любовница и не жена, кто? Отшельников не хотел бы нарваться на неприятности. Да и глаза у бабы бешеные. Еще кричать начнет. Барышней, конечно, называть не следовало. Он про себя повторил только что названную фамилию: «Разумовская? Нет, не знаю».
— Разве человек не вправе быть уверенным в себе? — Теперь Алла Юрьевна обращалась только к Отшельникову. — Знаете, почему вашему другу не нравится портрет юбиляра? Потому что в Метельникове нет холуйства.
Она не может себе простить, что потеряла эту фотографию. Почему Фатеев так придирчиво интересовался ее мнением? Господи, дай силы сдержать себя, не нахамить. А как же хочется! Особенно тому вон, пухлощекому. Это ему понадобилась копия.
— Это, кажется, вы сказали: пусть наша любовь хранит тебя, Антон?
Отшельников, пожелавший было для успокоения отхлебнуть вина, поперхнулся. «Чего она к нам привязалась?» Пухлощекий посмотрел на Отшельникова сверху вниз, тот никак не мог откашляться, потом сказал глухо:
— Сейчас я ее поставлю на место.
— Оставь, прошу тебя.
— Дурак, она нас держит на мушке. Кто тебя за язык тянул фамилию называть? «Не имею чести быть представленным», — передразнил пухлощекий. — Козел!.. Вот что, милая… — Пухлощекий наткнулся на взгляд Разумовской и осекся. — Алла Юрьевна, кажется? Портрет и человек — не одно и то же. Портрет — произведение искусства, к нему может быть разное отношение. Мне не нравится портрет. Он дает искаженное представление о Метельникове.
«Как вывернулся! Произведение искусства!»
— Значит, искаженное? Именно поэтому вам нужна копия искаженного, которую вы хотели бы где-то кому-то показать? Это тоже от избыточной любви к Антону Витальевичу? Которая, по вашим словам, должна его хранить… — Она помолчала и неожиданно зло добавила: — Или похоронить.
Вот стерва! Как она смотрит! Отшельников опасливо оглянулся по сторонам. Он жалел, что не может сказать этих слов вслух. Надо бы узнать, кто такая. Хамит уверенно, это неспроста. Знакомых рядом не было, а к тем, что сидят напротив, пробраться не так просто, придется вставать, обходить стол кругом. Да и что спросишь? Кто такая? Баба-то хороша собой. Подумают, приволокнуться хочу. Комплименты ей надо говорить, руки целовать, а мы собачимся.
Стул рядом заскрипел, стол содрогнулся. Пухлощекий поднялся во весь рост и гаркнул!
— Разрешите слово.
Уже появились признаки усталого застолья. Сидели, разбившись на хорошо различимые компании, славили своих и льстили своим. Банкет погрузился в то вседозволяющее состояние, которое справедливо венчается исцеляющей фразой «хорошо сидим».
Прошел и перерыв, он был необходим. Размялись, растряслись, раздышались. Вернулись к столу, не потеряв к нему интереса. Полагали, что конец близится, однако расходиться не спешили. Заинтригованные обстоятельствами, ждали ответной речи юбиляра.
