На следующее утро я, как обычно, пришел в лагерь, чтобы осмотреть стариков и слабых больных, которые не в состоянии были сами прийти ко мне. Я стал на колени около женщины, почти ослепшей от трахомы, и начал промывать ей глаза. Женщина — ее звали Мэри Джабайбай — довольно сносно говорила по-английски. Вдруг к теням на земле около меня прибавилась еще одна. Ребенок прошептал что-то Мэри на ухо, и она вся сжалась.
— Кто это? — спросил я.
— Малагвиа! Колдун.
Я не обращал на него внимания. Он пробормотал несколько слов на непонятном мне диалекте, внимательно наблюдая, что я делаю Мэри. Закончив работу, я поднялся с колен и оказался лицом к лицу с Малагвией. Он смотрел на меня вызывающе, не отводя взгляда.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я.
Мэри перевела:
— Мой маленький мальчик там… болен.
— Ты колдун, — сказал я, — Почему же ты его не лечишь?
Мэри не решалась повторить дерзкие слова чужака самому могущественному человеку на побережье. Только когда тот подал знак, она заговорила.
Наконец старик сделал признание, по-видимому вырвав его из глубины своего сердца. Мальчик был его единственным ребенком.
— Я пробовал, — сказал он с отчаянием.
— Тогда принеси его ко мне.
— Не могу.
— Почему?
— Слишком много людей будут надо мной смеяться: доктор черный принес своего сына лечиться к черному, ставшему доктором белым.
— Если я приду в твой лагерь, они все равно узнают.
— Это совсем иное дело, — сказал он без всякой логики. — Я не могу помешать тебе во время обхода посетить мой лагерь.
Я уже начал злиться, но ведь здоровье мальчика было важнее моей гордости.
— Сейчас приду, — сказал я.
Он улыбнулся — первый раз за весь наш разговор — с облегчением, но и с торжеством.
Мы помогли Мэри подняться на ноги, и я довел ее до палатки старика, чтобы она и дальше выполняла роль переводчика.
Там на грязном одеяле лежал мальчик лет десяти. Подошва его правой ноги была сильно порезана. Вокруг раны носились мухи. Мальчик держался за ногу и тихо плакал.
Я промыл порез и положил мальчику в рот термометр. Сто два градуса по Фаренгейту! Я дотронулся до паха — мальчик вздрогнул от боли. «Заражение крови», — подумал я.
Малагвиа наблюдал за каждым моим движением. Он был зачарован термометром, хотя старался принять безразличный вид, и явно сердился из-за того, что высокое положение мешает ему разузнать о назначении этой палочки. Вопросами он выдал бы свое невежество, а это, конечно, было недопустимо.
— Спроси еще раз, хочет ли он, чтобы я лечил его сына, — сказал я Мэри.
— Да. Он хочет.
— Спроси его, считает ли он мою медицину сильнее своей.
— Не знаю, — ответил старик. — Я хочу посмотреть, что будет.
Он не сдавался, испытывая, насколько я уверен в своих силах. Если лечение не удастся и мальчик умрет, он сможет обвинить в его смерти меня. Это нанесет большой вред программе медицинского обслуживания всех племенных групп в районе Манингриды.
Я был уверен, что Малагвиа не позволит распространиться слухам о том, как я лечил его сына: пригрозит Мэри, что «отпоет» ее, если она не станет держать язык за зубами, и дело с концом. Но мне хотелось унизить его хотя бы при Мэри.
Я снова осмотрел ногу.
— Покажи, как вывести гной.
— Не знаю, — пробормотал Малагвиа мрачно.
— Покажи, как сделать, чтобы опухоль спала.
— Тоже не знаю.
— Если я смогу это сделать и вылечу мальчика, ты должен признать, что моя медицина сильнее твоей.
Малагвиа ничего не ответил. Как мог опытный специалист, искушенный в применении сока древесной коры и мумбо-джумбо, признать превосходство подмастерья? Как мог самый влиятельный на побережье человек признать, что его победил чужеземец?
Я тщательно промыл ногу, вынул из сумки шприц и для стерилизации прокалил иголку в огне костра.
У Малагвии глаза от удивления на лоб полезли.
— Это для чего? — опросил он резко.
Мне было ясно, что без дипломатии тут не обойтись.
— В этой игле чудодейственная сила, — сказал я. — Настоящее волшебство черного знахаря. Я впрысну твоему сыну эту жидкость, и она выгонит из его ноги дьявола, который его убивает.
Малагвиа, удовлетворенный ответом, радостно кивнул головой. Значит, действует его ремесло, а вовсе не мое! Скажи я ему, что в шприце пенициллин, который поборет инфекцию в ноге, кто знает, как бы он к этому отнесся! Снедаемый любопытством, он не сводил с меня глаз, стараясь, однако, сохранять безразличный вид.
В это время из темного угла вышла жена Малагвии и заплакала.
— Заткнись! — прикрикнул он на нее. — Не видишь, что ли, черный доктор, мой товарищ, лечит нашего сына.
— Я не черный доктор, — сказал я.
— Как же, как же! Ты черный доктор! — Он хитро подтасовал факты к своей выгоде, и я понял, что спорить бесполезно.
Я сделал мальчику укол и забинтовал раздувшуюся ногу. Когда я поднялся, старик в знак братского приветствия положил руки мне на плечи, как бы признавая меня равным себе.
— Я очень занят в амбулатории, — сказал я. — Ты будешь каждый день приносить сына на уколы. Там у меня есть еще более сильная игла.
— Хорошо, — согласился наконец Малагвиа.
