Когда-то она ненавидела его всей душой, а потом полюбила с той же силой. Когда-то он любил её больше всего на свете, чтобы возненавидеть, как никого и никогда.Теперь, спустя десять лет, судьба вновь их сводит. Он хочет лишь причинять ей боль и наблюдать, как она страдает и мучается, с садистским удовольствием проверяя границы её терпения. Но и она больше не та девочка, которой была. А его оружие - обоюдоострое.
Файл создан в Книжной берлоге Медведя.
– Комарик, ну пожалуйста, я тебя очень прошу, мне больше не к кому обратиться. – Подруга смотрит на меня круглыми и просящими, но такими безгранично лукавыми глазами.
В который уже раз отрицательно качаю головой, делая глоток остывающего кофе и возвращаясь взглядом к статье.
– Нельзя быть такой упрямой, – с притворно обиженным видом произносит Маришка.
Мы познакомились на втором курсе университета, в который я перевелась, вернувшись от сестры. Она была моим первым настоящим другом в чужой для меня Москве, где знакомые у меня оставались только среди спортсменов, с которыми меня больше ничего не связывало.
Марина до сих пор знала обо мне очень мало, но не потому, что я была ей безразлична, а потому, что она уважала мое личное пространство и не задавала лишних вопросов, видя, как я отгораживаюсь от них, ставя ментальную защиту. Я не любила рассказывать о своем прошлом, в частности, о спортивном.
– Не упрямая, Марин. Ты что, серьезно представляешь меня на мероприятиях подобного рода?
– Тебе уже пора покинуть свою зону комфорта – живешь, как анахорет. Если бы я могла сама туда пойти, поверь, так бы и сделала. Но мне мой знакомый помог раздобыть только один пропуск в виде платья сорок второго размера, а у меня, как видишь, только одна грудь сорок второго размера. – И подруга демонстрирует дары природы, от которых все проходящие мужчины сворачивали шеи.
Марине не стоило особого труда склонить меня на свою темную сторону, и где-то в глубине души я начала размышлять о том, чтобы пойти на открытие ночного клуба и проследить за тем, как один из приглашенных гостей, светский лев, примерный семьянин, каким его изображают на страницах газет и журналов, предается разврату и пороку за закрытыми дверями элитного заведения.
– Мне нужно закончить статью, – стараясь не показывать слабину и глядя в набираемый текст, напоминаю ей.
Она заглядывает в мой ноутбук, изучая содержимое текстового редактора.
– Это та самая статья, про Анатолия Самгина?
Вздрагиваю, слыша эту фамилию. Казалось бы, прошло больше десяти лет, а меня каждый раз пробирает дрожь. Пока собирала о нем материал, старалась максимально абстрагироваться, не думать о том, чей он отец. И вот, стоило Маришке произнести вслух его фамилию, как меня начинает выворачивать наизнанку.
Никогда не забуду тот день, когда прибежала домой к бабушке, рассчитывая застать её там, а обнаружила только оставленную на столе записку от санитаров с адресом дежурной больницы. Она даже не позвонила мне, рассчитывая, что я ни о чем не узнаю, что её выпишут раньше, чем я приду. Вызываю такси и мчусь к ней со страшным предчувствием, что я все упустила – ведь чувствовала, что она болеет, но на каком-то уровне, где интуиция еще не формируется в мысли, даже не допускала предположений, что она не вечна.
Прибегаю в приемный покой, поясняю, кого ищу. Тучная медсестра пренебрежительно смотрит на меня из-под запотевшего лба. Никогда ничего подобного не делала, мне очень неловко, но я протягиваю ей небольшую наличность, которая у меня с собой, чтобы скорее узнать, что случилось. Она тут же оживает, подставляя карман, и провожает к заведующему отделением.
Бабушку разместили в палате вместе с еще несколькими женщинами разного возраста. Они с секунду смотрели на меня, а потом вернулись к своим занятиям. Бабушка лежит с закрытыми глазами, лицо бледное, худое, рядом капельница отмеряет лекарство, а я прислоняюсь спиной к стене, понимая, что даже слова выговорить не могу, горло сводит. До боли кусаю губы, чтобы не застонать. Она словно почувствовала мое присутствие и с трудом подняла веки. Вижу, как она изо всех сил пытается выглядеть здоровой и как трудно ей это дается, и при мысли о том, что она делала всё, чтобы оградить меня от своей болезни, мне становится еще хуже. Я понимаю, что не должна перед ней плакать, не должна её расстраивать, но ничего не могу с собой поделать. Опускаюсь на краешек её койки.
– Ну что ты ревешь, моя Аленушка? – Она вытирает сухими пальцами мои мокрые щеки, а я еще больше захожусь в слезах, пока не успокаиваюсь чуть-чуть.
Никакой спортивный характер мне сейчас не помогает. Рядом с ней я лишь напуганная маленькая девочка.
– Бабуль, почему ты не сказала, что болеешь?
Врач назвал какой-то жуткий диагноз, который я даже запомнить была не в состоянии, объяснил, что в России ей ничем не помогут и остается только дожидаться, пока рак её не съест.
Доктор в мятом, некогда белом халате был такой отстраненный, безразличный, ему все равно, что я теряю самого близкого человека. Пыталась выспросить у него, где, если не в России, проведут лечение, но он и на этот вопрос мне не ответил.
На мой вопрос бабушка лишь махнула рукой, словно уже попрощалась с жизнью даже без борьбы.
