— Ради своей победы. Сколько ты мне дашь времени на этот раз? Минуту? Час? День? Страшно подумать, неделю? Неужели месяц? Год? О столетии я даже и не мечтаю. Тысячелетий можешь не предлагать — не поверю. Миллион лет — ты выше этого, — слова ЭЛЬ набегают одно за другим прибоем океана, в такт с ударами её сердца.
— А как насчёт вечности? — предлагаю я.
Она вздрагивает, садится, отталкивает меня прочь.
— Не шути так, пожалуйста, — просит она, — убей меня, я больше так не могу. У тебя всегда есть надежда на несбыточное в грядущем, а у меня есть только страх перед неизбежным в будущем. Я не буду сопротивляться. Наши факторы божественности совпадают. Убей меня сам, и придёт твой мир. Твоя победа.
— Не могу.
— Почему?
— Моя любовь останется в прошлом мире, её не будет в грядущем, а без этого всё теряет смысл, — отвечаю я. — Кроме того, Маша однажды предположила, что мир моей победы зависит от средств, которыми я её достигну.
— Что же ты хочешь? — недоумевает она.
— Поверь в меня.
— Я боюсь, — отказывается она.
— Поверь, я не хочу, чтобы бытие или небытие поглотили друг друга, как случится в случае исчезновения тебя или меня, я хочу объединить одно с другим.
ЭЛЬ качает головой.
Мы сидим, обнявшись.
— Когда-то ты бы не отказался уничтожить меня, — задумчиво произносит ЭЛЬ.
— Ты тоже, — напоминаю я.
— Время, которое ты хочешь уничтожить, меняет нас.
Я молчу.
— Сколько так может продолжаться? — печалится она. — Ты не можешь убить меня, поэтому всегда убиваешь себя и уходишь. Я не могу убить тебя, поэтому вечно остаюсь одна.
— Так будет, пока мы не уничтожим один другого, или пока ты не поверишь в меня, в мой новый мир, не возьмёшь меня за руки и не закроешь свои глаза, — говорю я, сжимая её ладонь в своей, но другую она прячет.
— Я не хочу убивать сам себя, сделай это за меня, — прошу об услуге, а сам вдруг вспоминаю, ее — ЭЛЬ — я же помню ее! Когда я был совсем ребёнком, она навещала меня. Всё началось с мучительного упражнения — с болезненной растяжки…
<p>В поисках дна</p>В моём шестилетнем возрасте я был отправлен на занятия акробатикой в спортивный комплекс "Крылья советов". Меня туда водили за компанию со старшей сестрой.
Диковатый дворец физкультуры Осоавиахима на Ленинградском проспекте строился как конный манеж. Поэтому первое впечатление от акробатики — это холодрыга осенью, зимой и весной. Я начинал мёрзнуть в двадцатиградусный мороз в ожидании троллейбуса на остановке, и в самом троллейбусе, потом продолжал мёрзнуть в раздевалке, и окончательно замерзал в акробатическом зале на занятиях.
Вдобавок к слабому отоплению в нашем зале вместо одной стены было окно. Это было окно от самого пола до потолка. Оно состояло из металлического каркаса, в который были вставлены толстые, но одинарные стекла. Поэтому в январе от окна шёл лютый холод. В зале было около двенадцати градусов.
