При обсуждении обстановки Бер нарисовал ясную картину состояния 6-й армии. По его словам, никакой надежды уже не было. О каких-то взаимосвязанных действиях в котле нечего и думать. Каждый борется и бьется там, где стоит. Снабжение частей стало невозможно. То была абсолютно однозначная картина проигранной битвы. Я хорошо знал Бера, будущего мужа моей сестры, и потому мог судить, насколько его сообщение приходилось «в точку». Он называл вещи своими именами, и на Гитлера его слова произвели сильное впечатление. Потом фюрер даже сказал, что ему редко приходилось выслушивать такую четкую и трезвую оценку положения на фронте. Второй эмиссар Паулюса, генерал Хубе, доложил не столь ярко, но и из его слов было ясно, что события в сталинградском котле близятся к своему концу и сделать там больше ничего нельзя.
Несмотря на это, Гитлер 15 января вместе с фельдмаршалом Мильхом предпринял последнюю попытку подбросить по воздуху окруженной в Сталинграде армии значительное количество продовольствия и снаряжения. Мильх взялся за дело с огромной энергией, хотя и сильно пострадал при столкновении его автомашины с локомотивом. Он захватил с собой на фронт несколько энергичных офицеров. Но было уже поздно. Очень холодная зимняя погода затрудняла работу и на аэродроме вылета, и на аэродроме в котле. Мильху сперва пришлось заняться улучшением условий, чтобы вообще подготовить самолеты к вылету. Когда он более или менее добился этого, аэродром в котле оказался уже потерянным и самолеты могли лишь сбрасывать свой груз. Многое пропадало. Не оставалось сомнений: Мильх получил задание слишком поздно. Это сказал ему и сам Гитлер, когда фельдмаршал в первых числах февраля докладывал ему в Ставке фюрера.
Битва за Сталинград еще бушевала, когда у меня уже сложилось впечатление, что Гитлер начал искать иной путь ликвидации катастрофического положения на русском фронте. Он был убежден в том, что англо-американцы и русские согласовывают свои военные действия. Перед нами фюрер никогда не показывал признаков своей слабости, не давал понять и того, что считает положение бесперспективным. Он знал, что и в его Ставке имеются такие офицеры, которые уже не питают никаких надежд на позитивный исход войны. Поэтому Гитлер считал своим долгом распространять чувство уверенности в победе. Отныне все его поведение, настрой и поступки были нацелены на то, чтобы ни одному из визитеров или доверенных сотрудников и в голову не могло прийти сделать из этого вывод о том, как сам он расценивает военное положение. Что бы не происходило в связи с событиями на отдельных театрах войны, фюрер был всегда убежден, что однажды военное счастье снова улыбнется ему. Меня всегда поражало умение Гитлера истолковывать поражения в нашу пользу. Ему даже удавалось убедительно передавать свои мысли и внушать надежды людям, которым приходилось работать с ним в его узком кругу.
Сталинградская битва памятна мне и двумя событиями семейного характера, которые наглядно показали мне свет и тени того времени. 28 ноября у меня родилась дочь Гунда. Новый год мы встретили еще вместе с моим братом, который настаивал на своем возвращении в котел. Я надеялся, что в его группе армий найдется хоть один разумный начальник, который этому помешает, но такового не обнаружилось. Мне вмешаться не удалось. 31 января 1943 г. брат попал в Сталинграде в плен, с которым у него были отчасти связаны ужасные воспоминания. Но в 1955 г. он все же здоровым вернулся в Дюссельдорф незадолго до 13-летия Гунды.
Уверенность Гитлера в победе, высказанную в его новогоднем обращении к народу, я уже разделять не мог. Но поверить в то, что Германия войну проиграет, я тоже не мог. Мне мнилось разумное мирное решение в Европе, которое казалось еще достижимым при некоторой доброй воле. Не может же все оказаться напрасным! По настроениям в Ставке фюрера я ясно видел: эта точка зрения была там распространена, как и во всем вермахте.
6 января Гитлера посетил гросс-адмирал Редер. Разговор их происходил частично тет-а-тет. Главнокомандующий ВМФ принес фюреру прошение о своей отставке с 30 января. Сначала Гитлер не соглашался, но тот сумел убедительно обосновать причины для изменения в верхушке военно-морского флота. Он говорил, что больше не в состоянии соответствовать высоким требованиям и опасается однажды почувствовать себя непригодным для дальнейшей службы. Редер предложил, если возможно, дать ему чин «адмирал-инспектора», дабы в печати, а особенно за границей, с этой заменой главнокомандующего одной из составных частей вооруженных сил не связывали никаких далеко идущих спекулятивных предположений.