– За какой ещё фейерверк? – наконец доходит до Губошлёпа её вопрос.
Она поясняет, словно разговаривает с дураком:
– Одноразовый! Который вы называете стихами.
Наконец Губошлёп расстраивается:
– Рано возносишься, голубушка…
– Это – факт, а не возношение! Вы – руководитель, мы – ученики; мы – в публикации, вы – в фавор! Как же – взрастил поэтов! А что такие поэты гроша ломаного не стоят, увы, мало кто понимает… Да таких поэтов те же самые болтуны-хвалители за обедом с кашей слопают и в туалет спровадят… А у человека, глядишь, впустую жизнь прошла: заброшена похвальными грамотами в старый чемодан! Или не так?!
– А как же Маршак, а Михалков? А Маяковский?..
– Ну, во-первых, Маршак и Михалков взращены не вашим серпом и молотом… А если говорить о Маяковском, то не такие, как я, довели его до смерти. А скорее – похожая на вашу, поньмаешь, тенденция… твою мать!
– Ты чего себе поз-воляешь?! – заикается Губошлёп.
Ответно Лиза почти орёт:
– А ты чего ко мне привязался со своими путёвками? Кто ты такой?! Я тебя не знаю и знать не хочу. Щас позову милицию…
– О! – раздаётся рядом вальяжное восклицание. – Иван Архипыч! Здрас-сте! Я иду к вам, да, видать, не вовремя…
Для Лизы сейчас только французского аромата не хватало…
Уходя прочь, она успевает услышать за спиною:
– Это наша бунтарка! Случаются всякие… А у тебя как дела?
– Подборка в «Сибирских огнях» пойдёт в ноябре, – слышит Лиза нарочито громкую похвальбу Галины…
Вспугнутое божество слова не возвращается к Лизе. Оттого под ногами грубеет асфальт, мимо проползают облезлые дома, шмыгают сторонние люди…
Только что была волшебная жизнь – без Губошлёпа, без «французской» Галины… И снова – обдергайка, именуемая платьем, брезентовые тапочки… В руке – тетрадка в клеточку…
И это всё Лиза – в свои 25 лет!
И снова у подъезда ждёт Михаил!
Протягивает ей цветы и ленточкой увязанный пакетик. Лиза почти машинально распускает шёлковую увязку…
Да будь они прокляты – французские духи!
Лиза нервно суёт флакон в карман дарителя, спешит к двери подъезда и, развернувшись на пороге, громко отказывается:
– Не приходи больше! Ты! Ты… А я… – и вдруг добавляет сквозь зубы: – Меня… В детдоме… Воспитатель… Уже полюбил… Не приходи!
В Доме культуры завода будет концерт в ознаменование очередной годовщины советской власти.
Лизе вспоминается…
Как-то в одном из детдомов появляется гармонист.
А лето!
Дом – бывший барский. Огромные окна отворены. За окнами – березняк! Дальше – тайга! И синее, синее небо!..
Лизе тогда, за успешное окончание шестого класса, подарена косынка! Ни у кого нет, а у неё – беленькая, в цветочек!
По случаю конца учебного года предстоит праздничный обед с самодеятельностью!
Гармонист готовит концерт. Старается. Но морщится, хотя понимает: с ребятами никто никогда не занимался. Ещё и стесняются…
Тогда он в комнату занятий приглашает ребят по одному. Опять недоволен: певуны никудышные…
А у Лизы в голове проявляется нечто новое, его нужно запомнить! Она больше ни о чём не может думать, потому досадует – на фига ей это пение! Но заставляют… А в ней без конца повторяется:
Кажется, получилось:
Получилось!
Душа её ликует! Ей мало в груди места! Она рада сейчас полыхнуть даже песнею, как полётом… Откуда только голос берётся? Гармонист ошарашен…
В окна заглядывают ребята… А в словах Лизиной песни, заученной от бабушки, пылает пожар, в котором высвечивается обезволенный завоеватель мира:
Гармонист сливается с гармошкой, наперекор состоянию Наполеона, блаженствует, закатывая глаза и шевеля губами…
Не помня двух строк, Лиза не смущается, озвучивает их только голосом и дальше поёт:
