От Дарьиных опасений теперь девочке казалось, что хозяйкины глаза перевёрнуты внутрь её, а по белкам обратной стороны чьей-то недоброй рукой нарисованы незрячие зрачки.
Нюшке от этого становилось страшнее, чем от скрипа столешницы. Она пыталась вспомнить те глаза, которыми в начальный вечер встретила её эта самая Катерина, – ласковые, надёжные. Никак не получалось вспомнить, потому она хмурилась и молчала даже перед Дарьей. Она боялась – услышит хозяйка её голос, захочет погладить по голове, станет искать её вокруг себя слепыми руками…
А ещё Нюшка понимала, что не только её, а и Марию пугают хозяйкины нарисованные глаза, что и она не желает быть нащупана рукастой слепотой! Может, потому и злится, что принуждена бояться…
А стол всё скрипел, скрипел… Голос подавать устала даже Дарья. И она примолкла: надоела безответная говорильня. Да только не выдержала старуха и пяти минут, обратилась к Катерине:
– Пожалей себя – поплачь!
Из-под Марииной руки тут же стали вылетать круги и полумесяцы с удвоенной частотою. Но Дарья не обратила никакого внимания на этот галоп. Она продолжила начатое:
– Ради сыновей, Катя! Растопи слезой горючею свой камень сердечный. Очнись-погляди, да не одна ж ты на свете… Отпусти беду на люди…
Стол вдруг не заскрипел, а застонал под руками Катерины. Того напористей зазвучал цокот рюмки…
Однако Дарьино увещевание уже успело смениться русским причетом:
– Подыми глаза к солнцу ясному; заслезись хотя б его сиянием; закричи, заклычь орлицей стреляной; расщелкни нутро полёгшим колосом… Но не стой не молчи, как горелый лес. Не дари ты ворога омертвением… О-ох!
Старая Дарья охнула так, что выронила из рук долгую лопату, сплела над головой узловатые свои пальцы и тонко, немощно завыла…
У Нюшки по спине побежали мурашки…
Ударила копытом по столу дурная рюмка. Мария развязала на себе и вновь завязала передник.
А старая словно заново натягивала в душе своей спущенную охом жилу. Струна эта крепла, набирала силу… И вот разнеслось, зазвенело, заметалось от стены к стене:
– Ай, соколик наш, Распавлушенька! Ты зачем в степу развалился-спишь… Ты пошто глядишь сны несонные…
Старая не сдерживала больше в себе маеты. Слёзы бежали по морщинам, сливались на подбородке. Пред тем как пролиться на кофтёнку, они загорались в оконном луче заходящего солнца, а Нюшке казалось, что старая плачет кровью. Девочка сунулась лицом в скамейку и тоже зарыдала. Но Дарья и от того не унялась, продолжила:
– Ты лежмя лежишь в поле во поле. Весь обласкан ты злыми ветрами…
– И-и! – взвыла заодно с нею и девочка.
– Цыц! – рявкнула Мария, однако Нюшка её не услыхала, зато Катерина дрогнула, подняла голову, глотнула воздуху, положила руки за грудь и прошептала:
– Па-аша!
Нюшка вскинулась, увидела на её прежних глазах рябь, которая стала быстро набухать над краешками век…
Пальцы Катерины забегали по чёрному платку, распустили его концы, метнули накрыву в никчёмную теперь тишину, которая поняла свою ненужность и отступила перед зовом:
– Па-шень-ка! Пав-лу-шенька мой!
Дарья перекрестила Катерину со спины, прошептала:
– Слава богу! Прорвало…
Мария не выдержала, пропала за дверью комнаты и оттуда ругнулась:
– Чёрт знает што!
Опять подступила тишина, в которой Нюшка успела подумать:
«Если бы я умерла в госпитале, тётка Мария сюда бы не приехала…»
Катерина же огляделась, ровно желала извиниться за беспокойство, но не смогла ничего увидеть, кроме кинутого платка, подобрала, уткнулась в него лицом и ушла в морозные сени.
Пождав, когда за дверью раздадутся её рыдания, Дарья позвала:
– Мария, подь сюда!
Но та не удостоила старую даже отказом. И тогда от бабки, которая не пощадила даже Нюшку, Мария услыхала:
– Сука ты блудяшшая! Плачет по тебе поганый ошейник…
От порога, где она захватила одёжку для себя и Катерины, старая шумнула:
– Не забудь принять из печи готовое, прынцесса замызганная.
Марию словно вышибло из комнаты хлопком затворённой Дарьей двери. Она зашипела на Нюшку:
– Чего уши развесила? А ну! Живо! Спать!
Девочка кинулась в комнату. Не раздеваясь, нырнула под одеяло и там затихла…
Почти все прожитые в Казанихе дни Нюшка и ложилась, и вставала, видя перед собой недовольное лицо тётки Марии, которое всякий раз говорило ей:
– Скорей бы уж проклятый твой детдом открылся…
По строгому тёткиному приказу – не связываться со всякой деревенской сволотнёй – девочка сторонилась на улице ребят, за что шалуны обзывали её мамзелью и даже придумали считалку к весёлой своей игре:
Саму «выбражалу» никто не трогал, зато проигравшему лепился такой щелчок, что тот иной раз крутился винтом.
Забавой ребята тешились, а саму Нюшку почти перестали замечать. Только старая Дарья не давала ей оставаться в одиночестве. Мария не мешала старой привечать девочку. Дарья, что ни день, и сама торопилась явиться за Нюшкою, всякий раз повторяя:
– Пойдём скорейча. А то дед Мицай без тебя брыкается. Чего доброго, опять ногу зашибёт.
