Как бы тогда людям ни задуряли головы тем, что Игорь Васильевич оказался немецким шпионом, Сергею Власовичу пришлось покинуть деревню.
Как не покинешь, если утром третьего дня он обнаруживает у своих ворот свежесколоченный гроб!
Лиза стоит перед столом директора. Спирик сидит – развалился. Говорит:
– Арестовали Игоря Васильевича – значит, есть за что! Я запрещаю тебе ходить к нему домой!
При слове «запрещаю» кулак директора ударяет по столешнице. Но девочка не боится спросить:
– Почему?
– Потому! – с нажимом отвечает Спирик и словно сам себе тихо поясняет: – Снюхались!.. Вражья порода!..
– Сам ты… – так же тихо говорит Лиза.
Но у Спирика отменный слух.
– Ш-што-о?! – шипит он и приподнимается.
Девочка глядит в его злую физиономию и дерзит:
– Ш-што слышал!
Директор краснеет, нависает над столом, орёт:
– Да… да ты как разговариваешь со мной?!
– Как ты, так и я, – слышит Спирик.
За его спиною – солнечное окно. Уши у директора торчат красными крылышками. Горят, словно надранные. Очень смешно. Лиза хихикает. Спирик беленится:
– Да я тебя в подвале сгною!
– А я убегу! – заявляет Лиза. – В милиции навру, что ты плохо о Сталине говорил.
«Крылышки» разом меркнут. Переносица потеет, Спирик опускается на стул. Нижняя челюсть выползает из-под верхней, и рот выдавливает через губу:
– Пошла вон!..
Директор Лизу больше к себе не вызывает. Но с того дня она то грязную тряпицу в тарелке обнаружит, то в раздевалке располосованное пальто… Валенки в сушилке зачастую оказываются на полу… Всё это, конечно, не дело рук самого директора, но почему этого не происходило прежде?!
А на днях в её школьной сумке комиссия обнаружила табак…
Комиссия часто ходит по спальням – наводит шмон, пока ребята завтракают. Сам директор, кастелянша и кто-либо из воспитателей проверяют тумбочки, ощупывают подушки, ворошат матрасы…
А сегодня и ворошить ничего не пришлось. Достаточно было Спирику откинуть одеяло, как перед глазами комиссии предстала мокрой вся середка Лизиной постели…
Когда, уже сиротой, Лиза жила у бабушки в Татарске, она часто плакала, если видела на улице калек, которых всё множила, и множила война. Они сидели у магазинов, у киосков, на рынке… Пели жалобные песни. Особенно одну:
Лиза слушала песни и мыслила такими картинами, которых сама страшилась.
Но и радоваться Лиза тогда умела. Особенно когда играла с рыжей дворнягою Каштанкой. У неё с собаками была взаимная любовь.
С подружками в «домики» она не играла. Но стоило им соорудить где-нибудь уют, Лиза брала котомку и шла «побираться»… Голос у неё был неплохой, и она при этом пела, как настоящая кусочница:
Но чаще всего Лиза сидела в избе за сундуком и шептала. Ей нравилось играть со вновь узнанными словами. Она собирала их на улицах, в очередях, по радио… Легко запоминала. Шептала и прислушивалась к их звучанию. Затем раскладывала по слогам, улавливала в частях иной смысл. Например, слово «коммунисты» в её толковании звучало «кому ни сты-дно» или слово «победа» толковалось как понятие «по бедам», или «революция» состояло из «рёва людского»…
Присказки, поговорки, песни увлекали её порядком сложения, созвучием окончаний. В этот животворный мир слов она пыталась внести и свою долю. Позже она напишет строки, которые определят её судьбу:
В детдомах Лиза разучилась и плакать, и смеяться.
И вот она стоит в спальне, куда приволокла её Нина Ивановна. Стоит у мокрой постели и шепчет. Ей хочется сказать, что до завтрака тут было сухо, но Нина Ивановна устроена так, что верит лишь плохому. И девочка спорит с нею в себе.
– Молишься, что ли, сочинялка хренова?! – орёт воспитательница. – У! Зассыха чертова! Неси матрас на улицу!
Но Лиза не торопится подчиниться приказу. Она думает, что ребята и хотели бы, может, сподличать, да не могли – все они были в столовой. И Нина Ивановна, похоже, ни при чём – вон как орёт! Но кто-то же налил столько воды, что и под кроватью сыро? Неужели сам…
А Спирик уже сидит в своём кабинете. У него уже собирается совещание. Он уже сильно уважает свою занятость.
