Лизе утром повезло стибрить у сторожа газету. Теперь она сидит на собачьей будке и читает. Хозяйка будки строгая, но Лиза её любит, и собака это понимает. Она рычит на сторонний голос, и девочка слышит, как воспитательница зовёт её:
– Ничейная! Иди сюда!
Лиза следует за воспитательницей в кабинет директора.
Там Катя. И её отец. Он указывает на дочь, а говорит Лизе:
– Она не хочет без тебя уезжать. Поехали с нами. Ты не спеши отказываться. Подумай. А мы завтра ещё придём…
Лиза растеряна. Воспитательница, твердит:
– Куда собралась, дура? Всю жизнь будешь ей трусы надевать…
И директор туда же:
– Он молодой, красивый! Если женится? Кто ты будешь для мачехи? Пришей кобыле хвост?
Однако Лиза упорствует, хотя понимает, что они по-своему правы.
В тот же день в детприёмник приносят документы о распределении ребят по детдомам. Лиза узнаёт, что завтра её направляют в Бердск.
– А Кате скажу, – обещает директор, – что ты опять сбежала…
Июль. Вечер. Таёжная просека. На дороге две девочки. Одна из них – Быстрикова Лиза. Она шагает босиком – натёрла ноги. Шнурками связанные ботинки переброшены через плечо. Платье великовато. Голубые цветы на нём линялые.
Лизе скоро тринадцать, но ростом она не особо удалась. Другая девочка – Полина Польских. Она явно младше Лизы. И платье на ней поновей. И обувь не казённая – красные туфли.
Полина боязливо жмётся к Лизе, часто оглядывается. Лиза говорит ей:
– Перестань озираться! Она и не думает нас догонять. У неё с шофёром шуры-муры…
Но младшей не до увещеваний. Она хнычет:
– Есть хочу.
– Ну и что? – удивляется Лиза. – Терпи. У тебя первый детдом, а меня уже в шестой направили. Думают, что я с такой дали не убегу.
– А как ты убежишь? На машине и то два дня ехали.
– Это по грязи… Тут как пройдут дожди – чёрт ногу сломит, – бабушкиными словами говорит Лиза. – А посуху…
Она машет рукой, дескать, посуху ей пробежать от Кыштовки до Татарска – раз плюнуть. Но Полина противится:
– Шофёр говорит, что тут далеко. Двести километров с гаком!
– Я и без него знаю… Ну и что?
– Не убежать, – говорит Полина. – Поймают.
– Пусть тогда на себя пеняют. Сами будут рады от меня отделаться…
– В детдоме сильно бьют? – спрашивает Полина.
– Узнаешь, – отвечает Лиза и досадует: – Да не оглядывайся ты! Гуляет наша воспитуха…
– А если медведь?!
– Ну и что? Сожрёт. А документы наши выбросят. И всё!
Полина плачет.
– Не реви! – говорит Лиза. – Вон уже крыши видать. Пришли!
Дома в селе добротные. Захудалые избёнки редки. На чистой широкой улице ни собак, ни скотины.
Детдомовские ворота глядят на сельскую площадь, где стоит деревянная церковь без крестов, но с вывескою «Клуб».
Усадьба детдома огорожена заплотом из двойного горбыля. Централ, а не детдом! В плотных воротах прорезана калитка. Она заперта, Лиза стучит.
Тут же над забором вырастает лысая голова и спрашивает пацаньим голосом:
– Чё нада?
– Директора зови! – так же грубо отзывается Лиза.
Голова разворачивается во двор и кричит:
– Колька, позови Бульдога. Тут новенькие…
И сразу же поверху забора возникают, будто насаживаются, лысые головы. Они принимаются язвить:
– Опять… Недоделки-мокрощелки…
– Крысы навозные…
Покуда калитка медлит отвориться, девочки становятся и солёными мартышками, и общипанными курицами, и ещё чёрт-те кем.
В прощелину скупо отворенной калитки высовывается так-таки бульдожья голова. Нос у неё пятачком, щёки отвислые, подбородок до второй на рубашке пуговицы. Однако же голова не лает. Наоборот. Спрашивает задушевно:
– Вам кого, милые?
– Директора, – отвечает Лиза.
– Я – директор.
– А мы – новенькие.
– А где сопровождающий?
– Осталась в Кыштовке. Утром будет.
– А документы где?
– У неё.
– Тогда извините. Без документов я не имею права вас принять.
Калитка затворяется, и это вызывает в лысых головах улюлюканье.
Подвернувшимся под руку камнем Лиза запускает в них. Головы осыпаются во двор…
Звучит голос горна.
– Это вечерняя поверка, – сообщает Лиза. – Скоро отбой.
Она идёт от калитки, поворачивает за угол забора. Полина плетётся следом. Хнычет.
– Подбери сопли! – со злостью говорит Лиза. – А то узнаешь, как в детдоме бьют!
Девочка затихает, а Лиза показывает рукой и говорит:
– Во-он густые лопухи. Пойдём туда. Спать охота.
Полина спит. Голова её покоится на Лизиных коленях. Ни комары, ни ночная прохлада, ни голод сну её не помеха. Лизе скучно и завидно. Со сном у неё с детства нелады… Малейший толчок или звук – его как рукой снимает! Странно и то, что в любой момент ночи Лиза способна без часов определить время.
Сейчас где-то половина первого. Ночь июльская. Не белая, конечно, но и не слепая. Тишина. Птицы, собаки, ветер – всё оцепенело. Разве что спросонья стрекотнёт в траве кузнечик. Или в близкой тайге крикнет филин…
Однако Лизу надо умудриться напугать. Она давно отбоялась. И всё же к ночи не прислушивается только дурак.
Девочке грезится, что она слышит, как по земле идут секунды: тик-так, тик-так, тики-таки, тики-таки…
Вдруг секунды сбиваются с ритма, и до Лизы доходит пацаний шёпот:
– Да я видел. Сюда они пошли!
– А если она загнала уже ботинки?
