Мороз. Безветрие. Хорошо гореть!
Церковь будто ждала избавления от опалы. Пылает с придыханием и треском, будто смеётся над завтрашними выборами. Пламя закручивается в столбы. Несёт свою радость к небу…
Сегодня – суббота. Банный день. Люди собираются, но с заминкою. Да и понимают они, что тушить припоздали. Подходят неторопко. Стоят без шапок. Крестятся. В глазах ужас и восторг.
Только мокроголовый Цывик в накинутом на гольную рубаху полушубке ошалело кидается на селян, хватает того-другого за грудки, требует действий. Да председательша колхоза спотыкается за ним следом. Ещё не стоится спокойно двум партийцам…
– Горит-то как! Весело горит! – восторгается кто-то в толпе. – Заодно с портретом горит!
И Цывик спохватывается, что пора спасать Ленина. Он бросается к двери, чтобы сорвать замок. Но пылающая балка валится с крыши на паперть. Под общее «ах» Цывик успевает отскочить. А Лиза вспоминает то, как однажды в Татарске собака выскочила из-под колёс полуторки. Тогда девочка радовалась…
Горящее бревно становится вдоль двери.
Отчаяние Цывика неподдельно. Полушубок с него летит на снег. Он снова бросается на приступ двери. Но вторая балка ниспадает с высоты и укрепляется перед первой – крест-накрест!..
После, потом приезжая комиссия авторитетно заявила селянам, что в деревне есть враг, что никакого небесного чуда и быть не могло. Вроде бы тем, кто задумал такое преступление, загодя были подпилены церковные балки, да так умело, что они легли перед входом горящим крестом.
Однако Виктора Петровича в партию не пустили – за недосмотр.
Перед Новым годом в детдоме появляется медичка. Она прислана из Новосибирска. Тоненькая славяночка. Сестрица Алёнушка.
Смурной после партийной неудачи Цывик немедля оживляется. Начинает пошучивать… Зато в глазах Мажая появляется вопрос: а как же я? Штанодёру и тому захотелось солидничать не в меру. Даже сторожа у ворот зацветают вослед ей улыбками да судят:
– Малость суховата. А так – о! Так – Елена Семёновна!
Когда же на Новый год Елена Семёновна входит в зал Снегурочкою, всем представляется, что сказка ожила.
Всем, но не Лизе. Сказка сказкой, а Елена Семёновна смертна. Девочка уже уверена, что её надо оберегать от проруби. Хорошо ещё, что сестрица Алёнушка поселилась в доме охотника Череды, а не в своём кабинете, как бывший доктор. Не то, пожалуй, Цывик и ночами не давал бы ей прохода.
– Куда прёшь? Бык племенной! – остопил однажды Цывика у своих ворот таёжник Череда… – Будешь мне тут ядрами трясти, я тя живо приструню!
Череда – медвежатник. К тому же войну насквозь прошёл… немногим старше Цывика, но Алёну принял за дочку. О Цывике же, которого село побаивается, говорит:
– Сволота, она лишь потемну скирда, а на свету – солома…
Однако же Лиза откуда-то знает, что промедление смерти подобно! В напряжении своём она видит ещё и то, что Мажай от любви оглох, ослеп, ошалел. Лиза бы могла рассказать ему тайны свои, но его самого впору спасать. А ещё девочка видит, что у Алёнушки веки всё ниже, губы плотней. И все же она замечает стороннее внимание:
– Лизонька, – спрашивает она как-то, – что ты мне хочешь сказать?
Если бы этот вопрос был задан ею наедине… С ходу-то Лиза, может, и сумела бы найти нужные слова. Да и чего их искать? Они есть! Они не дают покоя. Только не идут на язык. Но голову кружат:
Елены Семёновны сегодня на работе нет – болеет.
А на дворе – Благовещение. Оно пришлось на будний день.
Занесённое снегом церковное пожарище теперь вытаивает огромными головнями. Пожилые селянки черноты этой вроде бы и не видят. По святым дням они сходятся к пожарищу, выводят голосами тоненькие молитвы, крестятся туда, где видят душою церковные маковки. Для них Божий дом будто очистился пожаром от унижения и ожил невидимо для пустых глаз. Вот уж теперь вовеки ему не быть опалённым!
Калиновна стоит тут же. Рядом с нею соседка её Олесиха. Лизу ждут уроки, но ей по душе святые речитативы.
– Ирод! Господи, прости! – слышит она от Калиновны, которая разом и молится, и разговаривает с соседкой.
– Ишь-ка ты вот! Кот из дому – мыши в пляс… Да приидет Царствие Твое…
– Не успел Череда с лесом сровняться, ён уж побёг бедну девку донимать…
– От сатана! – отзывается Олесиха. – Прости ты меня, Богородица, на худом слове!
– Ишёл бы, сучий кот, до Федоськи Рябой. Та бы и за козла бы заползла… Не слушай ты меня, Царица Небесная.
– На-а вот! – не принимает Калиновна соседкиных слов. – Разбяжалси! Ага! До Фроськи? Чё ему падалик-то всякий собирать? Яму ж надо то яблочко, которо на высоте держится…
– Оборвёт девку паскудник! А может, свататься подался?
Но Калиновна досадует на Олесихину наивность:
– Свататься… От сватов прятаться…
