Снится Татарское болото, где стриженые камыши расходятся ровными аллеями.
Лодка с нею сама собой скользит по воде, правит на поперечную прогалину, по которой слева движется деревянный крест. На нём – тёмный Христос! Он держит правую руку на сердце. Левую поднимает и опускает, при этом светлеет. Повторный взмах – и вновь темнота! Лодка торопится прочь…
Лиза уже – на берегу! Перед нею особняк. Её окружает мелкая ребятня. На берегу, в белом балахоне – Христос! Он грозно лает:
– Эй, девка! Просыпайся!
Лиза подхватывается на скамье. Пожилой милиционер держит её за шиворот. Молодой унимает собаку.
– Пусти! – дёргается Лиза в руках пожилого. – Не бойся, не убегу…
В отделении Лиза выкладывает, что её вынудило пуститься в бега. Усмешек нет. Значит – верят. Детдома она не называет, а то вернут. Никто и не настаивает. Всем понятно – не назовёт.
Начальник за столом загибает пальцы:
– Май, июнь, июль, август… Четыре месяца до учебного года…
Велит тому же, молодому, милиционеру:
– Оформи её беспризорной. В показательный! А куда ещё?! Потом – в ремесленное…
Когда перед Лизою поднимается корпус образцово-показательного детдома, она осознаёт: здесь вольницей и не пахнет. Такая ухоженность, такой порядок достигается лишь полным подчинением!
Лиза – воробей стреляный! От неё не скроешь язвы под лощёной улыбкою директрисы Софьи Николаевны.
Беспокойство её понятно: привели… бродяжку без бумажки… А что, если этой шлынде опять захочется свободы?! Побег воспитанника пошатнёт авторитет детдома!
Поэтому к новенькой с ходу приставлены караульные: кокетливая Роза Вуйнич и прыщавая Валя Плесовских.
Последнюю ребята зовут Пельдускою. Она привыкла – отзывается.
В спальне, в столовой, в туалете… Надзор несокрушим!
Лиза вспоминает бабушкин рассказ о том, что и ей когда-то приснился Господь. Он образовался тоже по левую руку…
– Плохой сон, – сокрушалась тогда бабушка. – Бог должен находиться справа, а слева – ря́дится нечистая сила!
Оба сна оказались в руку: тогда был арестован Лизин отец, а теперь вот – полный надзор за нею…
И ещё Лиза помнит бабушкины слова:
– Тебе два года исполнилось, когда Лёню забирали; Шура держала тебя на руках. Она так закричала, что у тебя ножонки отнялись, мочиться взялась под себя… А когда ножонками-то пошла, в тебе лунатик обнаружился…
Лиза помнит, когда пошла, помнит, как в семь лет её от лунатизма заговаривала какая-то старушка, а вот ночным недугом страдает хотя и крайне редко, но до сих пор.
Однажды она сбежала из детдома только из-за этой напасти…
А в показательном детдоме, где тревога перед комиссиями принуждает воспитателей шмонать по тумбочкам, по школьным сумкам, копаться в постелях воспитанников, Лизу охватил страх ночи!
Такого кошмара не испытывала она ни в одном из пройденных ею детдомов.
Нервы не выдерживают, и организм выдаёт свою тайну. Лиза становится изгоем!
Ею брезгуют. От неё отворачиваются. Только поэзия щадит её…
Но писать негде и не на чем! Надо запоминать. А это, по сути, тот же сомнамбулизм! Её отсутствующий взгляд, неверные ответы, непонятный шёпот, даже неопрятность… Так даются Лизе стихи:
Странно то, что после мокрой ночи страх покидает Лизу. Потому, знать, и не повторяется она. Но ребята уже заражены своим превосходством – не желают считать её равной. Для всех она – зассыха, идиотка, неряха…
А к ней приходит интерес – изображать из себя дурочку: ответно «лыбиться», будто над нею шутят, а не издеваются.
Её даже занимает то, как ребята «выгибаются» перед нею.
На краешке её сознания проявляется подозрение, что Небо к людям снизошло ограниченной массой духовной силы. И только за терпение человеку дозволено брать по заслугам от этого сокровища…
Вымысел такой ставит перед Лизою многое на свои места…
Но бывает, накатывает на неё такая безысходность, что появляются подобные строки:
Комната в ремесленном училище обставлена пятью солдатскими кроватями.
