Никогда прежде Лиза не видела ни одного человека с таким горящим лицом. Она и подумать бы не могла, что этот тихоня способен иметь полные бешенства глаза!
Лиза спешит к нему, схватывает за рукав. Но Коля вырывается и через пару секунд оказывается на конвейере, рядом с комсоргом.
– Люди! – взывает он. – О ком вы плачете?! Господи! Кто погубил нашего народу больше, чем Гитлер! Разве не Сталин?! Будь он…
Борис Владимиров сшибает мальчишку на пол, но Коля умудряется докричать:
– Проклят!
Оцепенелый митинг взрывается негодованием…
Лиза кидается было к упавшему, но кудрявый, любимый еврей успевает ухватить её за локоть и повелеть:
– Быстро! На улицу! Быстро!
Он буквально вытаскивает её из голосящего содома и толкает к выходу…
А весна выдалась отменной! Воздух, даже во дворе завода, до синевы чист, хоть и наполнен похоронными гудками. И – ни души!..
Лиза бредёт до проходной…
Она, отученная детдомами плакать, сейчас, уверенная, что Коле Грачёву теперь никогда не поступить в семинарию, плачет и не может остановиться…
Как хорошо, что никто этого не видит…
В цехе Коля Грачёв больше не появляется. Поговаривают, что он – в сумасшедшем доме; полагают – и того хуже… Хотя – куда уж… А ему только семнадцать лет! Совсем мальчишка!
Борис Владимиров и на Лизу поглядывает с предупреждением! А его авангард – свысока! Общежитие шепчется и ухмыляется…
А на дворе – День Победы!
В городском парке – танцевальный вечер. Порхают нарядные девушки.
Лиза в коричневом рэушном платье, по подолу отпущенном ею самой вязаным кружевом. Длинная, скукоженная, стоит у решётки на танцевальной площадке.
В парке она иной раз появляется, но только на подхвате. Случается, какой-нибудь девахе не с кем туда пойти, зовут Лизу.
Идёт!
Она умеет и любит танцевать, но её никто не приглашает…
А вечер танцев близится к завершению.
А тут появляются двое матросов, задерживаются рядом с Лизою, присматриваются – с кем повальсировать. Она слышит их разговор.
После нескольких замечаний один говорит:
– Да вот, смотри… Какая тростиночка!..
– Да ты чё? Нашёл тростиночку, – усмехается другой. – Коромысло ходячее. Не-е! Я люблю стройных…
Первый не соглашается:
– Это уж… кому поп, кому попадья… А сутулится потому, что ещё не расцвела…
Лиза понимает, о ком речь, делает шаг – отойти, моряк спешит протянуть ей ладонь. Она отшатывается. Парень успевает подхватить её. И она уже кружится в своём, по сути, первом настоящем вальсе…
Лиза не понимает, о чём он спрашивает; немного приходит в себя, когда оркестр умолкает. Тотчас рядом оказываются «свои» девчата. Глаза их полны удивления и зависти. А моряк сообщает:
– В жизни так здорово не танцевал! Да ещё с такою красавицей!
Тут в груди Лизы что-то лопается – нарыв терпения, что ли? Ей кажется, что худшей насмешки над нею никто ещё не строил. И она злобно шипит в лицо парню:
– Пошёл к чёрту!
Её дерзость моряка почему-то не удивляет. Он смотрит на девчат и спрашивает, улыбаясь:
– Уж не вы ли её так… устряпали?.. Кумушки-кухарушки!
– Чё ты лыбишься?! – вдруг подступает к нему рыжая Галина Гурьева. – Тоже мне… Заступничек нашёлся! Да ты знаешь, что она…
Лиза кидается прочь, под звёзды…
А ночь ласковая, добрая.
Лиза бродит по улицам до рассвета. Досадует на то, что опять не может унять слёз. А в голове колышутся в такт её шагам строки, строки, строки:
Они подхватываются заревым русским ветерком и вместе с душою Лизы танцуют под недавние звуки вальса:
И ещё:
Утром девчата, собираясь на работу, встречают Лизу издёвками.
Рыжая Галя завивает перед настольным зеркалом модные пейсики, накручивая волосы на ручку вилки, гретой над свечой. В то же время она успевает есть кашу прямо из кастрюли и сообщать Пельдуске:
– Ой, Валюха! Жалко – тебя не было вчера на танцах. Видела бы ты… Рыбья кость-то наша… Растанцевалась…
– Да уж слыхала, – отзывается Валюха. – Моряк-то, говорят, задрипанный.
– А то… Нашёлся заступник… Я ему как выдала, что она у нас всё проссала…
И тут в Лизе не лопается – трескается нутро. Взмах руки – и кастрюля с кашею летит в рыжее лицо. Зеркало – вдребезги! Горячая вилка на ноге хозяйки…
Одним махом – на лице синяк, на руке порез, на ноге волдырь! Визгу больше, чем в день смерти Сталина. К обеду у пострадавшей и больничный готов, и жалоба начальнику цеха…
Лиза стоит на пороге его кабинета. А он молчит. Он смотрит и молчит. А ей впору провалиться сквозь землю…
Минуты через две он спрашивает с расстановкой:
