Значит, нацисты не хотят, чтобы посторонние люди видели, как они прививают свою «культуру». Стараются, чтобы их, создателей «новой Европы», считали великодушными рыцарями, культурными освободителями, боятся показать свои чёрные дела. А я нарочно покажу! Мне совсем не стыдно ходить с голой головой. Пусть все видят, что нацисты вытворяют!
Я обязательно сниму платок! И ещё буду других подговаривать!
Ну и дорого же обошлась моя воинственность!
Конвоиры донесли, что, как только мы вышли из лагеря, почти вся наша колонна сняла платки. Гансу только это и нужно было. После проверки он другие бригады отпустил, а нам велел прыгать. Бил больше, чем обычно. Затем стал гонять на четвёртый этаж и обратно, вверх – вниз, вверх – вниз.
Еле двигаюсь. Сердце бешено колотится. Во рту пересохло. Горло сжимают спазмы, совсем задыхаюсь. Сейчас упаду…
И всё же не падаю. А Гансу уже надоело гонять, и он снова велит прыгать. «Для отдыха» мы должны маршировать с песней и снова прыгать. А для того, чтобы мы лучше «запомнили» этот урок, ещё десять раз взбежать на четвёртый этаж и обратно.
Когда нас отпустили, весь блок уже давно спал. Мы, конечно, остались и без хлеба.
Я сразу залезла на своё место на нарах и тряслась, чтобы женщины не стали меня ругать за это.
Утром я боялась глянуть на них, может, они очень сердятся. Нетерпеливо ждала, чтобы нас скорей увели на работу. Там каждая будет занята своим делом, и, быть может, забудет. Но и на работе было тревожно: всё казалось, что они шушукаются между собой, и, разумеется, про меня. Может, они хотят отомстить?
Но внезапно я себе сказала: хватит! Глупость! Сама придумала этот страх и сама мучаюсь им. Я же их не заставляла снимать платки, только предложила.
Я написала для «Женского экспресса» два объявления. В одном говорится, что из Парижа получен новый журнал мод. Оказывается, теперь не в моде ни причёски, ни шляпы – только бритые головы и полосатые платки. Женщины Штрасденгофа эту моду, разумеется, сразу подхватили. Во втором объявлении сообщается, что в нашем лагере открыта новая парикмахерская – мужской салон, в котором мужчин стригут по последней моде – с «вошкиными аллеями».
Вывезли много мужчин. Говорят, их погонят разминировать дороги и поля. Я спросила у своей соседки Рут, как это делается. Она только вздохнула и ничего не ответила. А Лиза мне объяснила, что несчастные должны будут просто идти по заминированному полю, пока не нарвутся на мину и не взлетят в воздух, разорванные на куски.
Уму непостижимо, как это чудовищно!
Ночью нас разбудили взрывы. Бомбят!
Лежим, затаив дыхание, и ждём новых взрывов. Но их нет. Тихо…
Зря обрадовались. Может, это немцы сами что-то взорвали или наши мужчины подорвались на минах…
Когда нас предупредили, что утренняя проверка будет на полчаса раньше, мы не обратили на это внимания. Но, увидев много солдат, забеспокоились. Что опять?
Солдаты запрудили все входы, даже влезли на крышу.
Помощник унтершарфюрера принёс два ящика – один побольше, чёрный, второй поменьше, светлый. Поставил их, сам влез на табуретку и объявил всему строю, что неработоспособных, то есть старше тридцати лет и моложе восемнадцати, переводят в другой лагерь.
Что значит такой «перевод», мы знаем…
А мне только на прошлой неделе исполнилось семнадцать…
Помощник унтершарфюрера достаёт из чёрного ящика пачку карточек и начинает вызывать по номерам. Вызванный или вызванная должны ответить «Jawohl!»[87] и перейти к стене. Эсэсовец выкрикивает номера, и обречённые люди переходят в указанное место. Несколько карточек он откладывает не вызывая: очевидно, люди подходящего возраста. И снова цифра, и снова «Jawohl!» Люди переходят один за другим – так без конца. Около меня уже вышло пятеро, а эсэсовец и не хрипнет, и не кончает. Берёт новую пачку. Теперь уже, наверно, вызовет меня. Скажет: «Пять тысяч семь!» Я должна буду ответить «Jawohl!» и перейти… А оттуда…
Скоро… В его руках уже очень мало карточек. Там, наверно, и моя…
Уже!.. Нет… Пока я спохватилась, ответил кто-то другой. Видно, не меня вызывал. Я и не слышала всего номера. «Пять тысяч…» – и обмерла. А ведь много номеров начинается с этих цифр.
Эсэсовец берёт уже третью пачку. В этой, наверно, лежит и моя карточка. Вызывает. Люди идут. Скоро пойду и я. Здесь, видно, никого и не останется. Уж взяли бы сразу, без этого мучения…
Помощник унтершарфюрера спрыгнул с табуретки! Неужели кончил?
Ганс велел выстроиться – мы пойдём на работу. Стараюсь не попадаться ему на глаза, чтобы не заметил, что я слишком молода. Чувствую, что кто-то пожимает мне руку. Это мои соседки-двойняшки. Ведь мы однолетки, им тоже по семнадцать! Значит, не я одна осталась. Может, нас вообще больше? Нет, всего пятеро… Случайность или ошибка?
Ганс нас трижды пересчитал и отрапортовал унтершарфюреру, что в лагере пятьсот двадцать заключённых. Тех уже не считает… А вчера таким же тоном рапортовал, что в лагере тысяча триста заключённых.
Бригады теперь очень маленькие, даже не представляю себе, как мы будем работать.