Отобранных выстроили перед нами. Маша тоже стоит среди них. Шеф произносит речь. Мол, виноваты мы сами. Он нас предупреждал: здесь все отвечают за одного. Нам вообще не следовало бы убегать. Ведь работой, крышей и едой мы обеспечены. Надо только хорошо работать, и мы могли бы жить. А за попытку бежать – смертная казнь. Не только тем, которых всё равно поймают, но и нам.
Чёрные машины въехали во двор…
Вот ещё одно 21 июля. Мне уже семнадцать лет. Первый день рождения без мамы и четвёртый без папы. Неужели их уже нет? Не может быть! А что, если мама тоже где-нибудь в лагере?
Доживу ли я до следующего дня рождения? Где тогда буду? Нацистам уже наверняка будет конец, но дождусь ли я его? Оккупанты уже и сами не скрывают, что бои идут в окрестностях Вильнюса. А Лизе одна латышка на работе рассказала, что в Вильнюсе оккупантов уже давно нет, только они ещё в этом не признаются.
Неужели это правда? Неужели ни на одной вильнюсской улице нет оккупантов и никто не задерживает, не гонит в Понары, можно идти куда хочешь, да ещё без звёзд, по тротуару? И в Понарах тихо… Если бы все встали из ям и вернулись в свои дома, могло бы показаться, что фашисты, гетто, Мурер, Китель, акции – всё это было только долгим, очень страшным сном.
Нет, не сон. Это было. Из Понар уже никто не вернётся… А мы сами? Мы доживём до освобождения?…
Сегодня нас регистрировали. Ганс уверяет, что приводят в порядок картотеку, потому что в последнее время в лагере произошло много изменений (как цинично они называют увоз на расстрел!), а в картотеках это не отмечено. Неясно, кто в лагере есть и кого нет.
Так ли это?..
Предчувствие меня не обмануло.
Во время вечерней проверки унтершарфюрер стал вызывать по списку. В нём были записаны только пожилые люди. Вызванных выстроили, сосчитали, и конвоиры вывели их за ворота…
Они нетрудоспособны – им больше пятидесяти лет, поэтому они должны быть «переведены в другой лагерь».
Вот для чего «приводили в порядок» картотеку.
Истопники пытались спрятать в котельной Сурица (актера Рижского театра), но один конвоир заметил это и в наказание грозился вместе со стариками увести и самих истопников.
Нам велели заново выстроиться, заполнить промежутки и выровняться для проверки. Мне пришлось перейти в соседний ряд, где всего несколько минут назад стояла одна рижанка – невысокого роста, седеющая, очень интеллигентной внешности. Остался только след её ног на песке. Но я должна была встать точно на то же место, и не стало даже этого следа…
Убежала ещё одна девушка из шёлковой фабрики. Говорят, что в неё влюбился молодой латыш и исчез вместе с нею.
Её не находят. На фабрику приводили собак, но они ничего не почуяли – всюду насыпан табак.
Унтершарфюрер совсем взбесился. Избивает каждого, кто попадёт под руку. Ганс уже охрип от крика, а охранники, выслуживаясь, выливают на нас всю злость – толкают, бьют и угрожают, что застрелят тут же на месте. Мы должны построиться для «аппеля». Некуда деваться, вокруг высокие кирпичные ограды.
Главный шеф не приезжает. Значит, заложников не возьмут. Заберут всех…
Хоть невероятно, но, может, ничего страшного не будет – только заново метят одежду и стригут волосы. Конечно, жаль, но пусть лучше берут волосы, чем голову. Женщины уверяют, что немцам, наверно, очень нужна рабочая сила, поэтому не расстреливают.
С кругами, намазанными масляной краской на груди и спине, боясь прикоснуться друг к другу, чтобы не вымазаться, стоим в очереди к парикмахерам. Они наголо снимают волосы машинкой. Несколько девушек уже без волос. Выглядят жутко, просто трудно узнать. Лица кажутся совсем иными; головы какие-то странные, неправильной формы – у одной вытянутая макушка, у другой затылок плоский.
Несколько более смелых не хотели разрешить себя изуродовать. Но унтершарфюрер предупредил Ганса, что избегающие новой метки одежды или стрижки должны быть задержаны, потому что они, очевидно, собираются убежать.
Холодная машинка скользит по голове. На плечи, руки, колени падают клочки волос. Если бы было где хранить, я взяла бы несколько прядей на память. Голове становится непривычно холодно…
Я уже побрита. Неужели выгляжу так же страшно, как другие? Они, наверно, думают то же самое, глядя на меня.
Над мужчинами, оказывается, глумятся иначе. Им оставляют прежнюю длину волос, но по самой середине головы, от лба до затылка, выстригают тропу. Мужчины выглядят ещё страшнее – голова будто разделена пополам. Совсем сбрить волосы им запрещено…
Ведь даже овец, и тех метят милосерднее…
В наш блок принесли «талесы» (белый в чёрную полоску материал, которым верующие евреи покрываются во время молитвы)[86]. Разорвали их на куски и раздали нам. Это будут платки. Ганс строжайшим образом приказал носить эти платки не только в лагере, но и на работе. Оголять головы запрещается!