Почему я не знала, что они собираются бежать? Я бы попросила, чтобы они и меня взяли с собой. Я бы им не была в тягость – ничего не просила бы, не жаловалась, даже обошлась бы без еды.
Теперь беглянки уже на воле. Пока, наверно, отсиживаются в каком-нибудь подвале. Они дождутся Красной Армии. Но Маша считает, что они ни в каком подвале не сидят: не было у них возможности с кем-нибудь договориться и никто им не помог. Просто подвернулся удобный момент, они удрали и будут пытаться по ночам идти по направлению к Вильнюсу. Но дороги теперь усиленно охраняются, и их всё равно поймают.
Неужели она права?..
После вечерней проверки нас не отпустили. Унтершарфюрер вызвал к себе Ганса и «провинившихся» конвоиров.
Примерно через час Ганс вернулся и стал придирчиво проверять наше равнение. Должен быть образцовый порядок, потому что сейчас приедет шеф всех концентрационных лагерей Латвии.
Что будет? Ясно, что не только Ганс, но и сам унтершарфюрер очень волнуется.
Наконец этот шеф приехал. В сопровождении унтершарфюрера и своей свиты он величественно прошагал мимо нас, пересчитал и хмуро выслушал объяснения унтершарфюрера. Ганс с маленьким Гансиком даже не осмелились приблизиться. Они тоже стояли в строю. Дальше, отдельно от нас, но всё же в строю.
Шеф подошёл к нам. Плетью ткнул одну девушку и велел ей выйти вперёд. Ткнул другую, третью… Так отобрал шестерых. Выстроил их против нас. Заявил, что забирает их в качестве заложниц. Если в течение двадцати четырёх часов не найдут сбежавших – расстреляют этих! Если даже найдут – всё равно расстреляют. Лишь потому, что данный случай в нашем лагере первый, он за каждую убежавшую берёт только двоих. Но если что-нибудь подобное повторится, наказание будет значительно строже. Мы должны стеречь друг друга. Узнав, что кто-то собирается бежать, – сообщить. Тогда не придётся умирать.
Обречённых увели…
Бои уже идут недалеко от Вильнюса! Сведения, безусловно, не очень точные, из нацистской газеты (её часто находим на фабрике, в женском туалете под шкафом, – наверно, какая-нибудь латышка специально подсовывает туда для нас).
Где теперь фронт, трудно сказать. Но одно ясно: из России и с Украины немцы уже убрались. Теперь бои, наверно, идут где-то в Белоруссии, уже совсем недалеко, может, даже ближе, чем мы думаем, – ведь оккупанты о своих неудачах сообщают с большим опозданием.
Но здесь пока ещё не чувствуется, чтобы они собирались бежать. Они всё ещё такие же бесчеловечные и жестокие.
Мы нашли бутылку. Засунули в неё мои бумаги. Пришлось переписать на более тонкую бумагу и совсем крохотными буквами, чтобы больше вместилось.
Переписывая, нарочно старалась целые куски писать по памяти. А девушки потом проверяли. Хвалят. Говорят, хорошая память. А по-моему, я её просто натренировала. Хотя и в школе она меня часто выручала. Если допоздна задерживалась на катке, а признаться маме, что убежала кататься, не подготовив всех уроков, боялась и уходила в школу, не заглянув в книгу. Если вызывали, по памяти повторяла объяснения учителя на прошлом уроке и получала пятёрку. Зато теперь ничего не помню.
Бутылку постараемся закопать. Но где? Часовой увидит. Разве что за углом, у самой стены. И закупорить нечем.
Опять убежали! На этот раз из шёлковой фабрики, и уже не трое, а девять человек – семь мужчин и две девушки.
В лагере паника. Снова должен приехать тот же главный шеф. Унтершарфюрер носится как бешеный. Орёт на Ганса, что тот не умеет выстраивать «этих свиней». Нам грозит, что всех до одного расстреляет. Охранников пугает, что завтра же отправит их на фронт. Маленького Гансика ругает за то, что здесь много грязи. Увидев въезжающую машину шефа, умолкает. Бежит навстречу, вытягивается и рьяно кричит: «Хайль Гитлер!» Но шеф только зло выбрасывает вперёд руку.
Мы окаменели.
На этот раз, даже не считая, отбирает заложников: бежит вдоль строя и тыкает плёткой. Приближается к нам… Идёт. Смотрит на меня… Поднимает руку… Плётка скользнула мимо самого лица. Ткнула Машу. Она сделала три шага вперёд… Её заберут!.. Расстреляют!..
Я шепчу Маше, чтобы она попросила утершарфюрера её оставить! Она же ничего не знала о побеге, ведь она даже не работает в этой бригаде. Маша лишь мотнула головой: не поможет. Но её же увезут! Она еле заметно поворачивается ко мне: неужели я думаю, что в мире что-то изменится от того, что будет одной Машей Механик меньше? Никто этого даже не заметит. Жизнь будет продолжаться.
Как можно в такой страшный момент философствовать, так спокойно говорить о собственной смерти?
Её я об этом не спросила…
Шеф подошёл к мужчинам. Работающим на шёлковой фабрике приказал выстроиться в один ряд. Двух отсчитывает, третьему велит выйти вперёд, двух отсчитывает, третьему – вперёд. И так весь ряд…