Работали мы так до августа месяца 1950 года. А перед этим меня с Рожищенского района передали на Луцкий район — так ближе связь держать. В августе энкаведисты поймали «Антона», по-моему, его фамилия была Римарчук. Он служил районным руководителем ОУН Луцкого района и выдал всю районную сетку. «Дубового» у нас тогда уже не было, но его жена погибла в селе Горькая Полонка — «Антон» ее выдал. А «Дубовой» успел перейти на Ровенщину — в схрон в селе Золочевка Демидовского района, там его застукали позже, в 1951 году. Продала его дочь хозяина хаты, потому что связалась с участковым милиционером.
Вот я недавно ездил в Моршин в санаторий, взял литературу об ОУН, поинтересовался Луцким районом — так про «Антона» пишут хорошо, пишут, что он был геройский парень. Но он пошел к своей любовнице, и его там накрыли плащ-палаткой, и он не мог ничего оружием сделать. На допросах он стал выдавать наших связных, и где-то в это время связной из села принес мне грипс «открытым типом» — пришел к нам в хату. Меня дома не оказалось, так он его отцу отдал. Это происходило в августе 1950 года, я был в командировке, ездил в Карпаты — привозили трубы с нефтепромыслов на электростанцию. Приезжаю, отец мне передает грипс. Я сразу говорю: «Папа, видишь, что-то будет не то!» Связной в дом пришел! Такого не могло быть! Мало ли кто он такой! Бывало, что хлопцы-повстанцы приходили в нашу хату, ночевали — но я их знал. А то пришел просто мужик из села, а кто его послал, кто дал ему этот грипс? Ну и все, я уже настроился на то, что, может быть, наша сеть уже раскрыта… В грипсе говорилось, чтобы я вышел на связь на Гнидаву. Я вышел на связь — никто не пришел ко мне. Я подождал минут двадцать, нельзя долго ждать — у нас встречи всегда назначались минута в минуту. Вижу — что-то не то. А тех, кто должен был прийти, уже, наверное, сцапали тогда, но всего я и по сей день не знаю.
И так оно дальше тянется, тянется… 27 октября 1950 года я собрался ехать на Львов, выгоняю машину, и тут вызывают меня к директору. Захожу — сидят двое в штатском, молодые ребята: «Хотим с Вами поговорить. Пойдемте с нами». Один стал с той стороны, второй с другой стороны. Я понял в чем дело — все! Меня — в контрразведку, держали там четыре дня. Допрашивали, уговаривали: «А может, еще придут, мы Вам дадим пистолет, постреляете их». Я говорю: «Я никого не стрелял и не собираюсь стрелять — они меня раньше застрелят, чем я их». Допрашивали по-всякому — и что, и как. А нет никаких доказательств — они не знали, за что зацепиться. Ну я стал рассказывать — должен же был что-то рассказать. Поэтому я на следствии фантазировал. Говорил, что шел с танцев, на поле меня хлопцы встретили, сказали, что если кому-то скажу, то меня найдут и задушат, что я боялся об этом сказать, что меня заставили покупать им всякое, что пару батареек сказали купить. «А возил их на машине?» — «Ну, я не знаю, я зерно возил, ночевали у нас грузчики — те, что зерно привозили, в 1948 году». Такого наговорил, что всего сейчас и не вспомню. Если бы я сказал правду, то потянул бы за собой человек пятнадцать, не меньше! Но к нам с отцом они не имели никакой зацепки — только то, что к нам приходили хлопцы, что я покупал им батарейки и всякие другие товары. Ничего на меня не нашли, ничего не смогли мне предъявить.
Просидел я три месяца в этих казематах — там и били, и что хочешь делали. Потом передали меня другому следователю — был такой капитан Химченко, пожилой мужик, уже седой. Тот гуманно ко мне относился. Говорит: «Ну что, будем писать?» А я ему отвечаю: «Да что писать — уже все написано. Больше я ничего не знаю». Приносил мне котлетку пару раз. Давал мне немного подремать, говорит: «Дремай! Только смотри, если кто-то будет заходить, то просыпайся сразу!» Такой дядька хороший! И в конце он мне сказал: «Антон, держись в лагере — никуда не суй нос. Долго сидеть не будете!» Что-то они, старые чекисты, уже тогда пронюхали.
И, короче говоря, нас с отцом отправили на суд. 27 января 1951 года проходил этот суд. Тот, что мне грипс приносил, становился на очную ставку, а я отказывался. И он на меня не мог показать, потому что он меня не видел. Так он показывал на отца. И получилось так, что не к кому крепко прицепиться. Но все равно… Дома мачехе кто-то подсказал нанять адвоката. Наняли. Дошло до него слово, он говорит: «Что суд подтвердит, с тем я согласен». Дали мне двадцать пять лет и пять «по рогам» (лишение прав) с конфискацией имущества. Статьи были 54—1а, 54–11.
Из Луцка была пересылка на Харьков, из Харькова на Новосибирск, оттуда в Комсомольск-на-Амуре, там сидели почти три месяца — до мая месяца ждали, пока откроется навигация на Магадан. Сидели на открытом месте, под навесами — холодно, мокро. Люди умирали, и никто на это не смотрел. Мы с одним парнем сидели, и возле нас умер один человек. А как раз пайки разносили, так мы промолчали, что он умер — нам же пайка осталась!
