Завезли в Магадан, там пересылка, посидели на пересылке три или четыре дня, нас обмундировали, посадили на машины и повезли вглубь Магаданской области. Оказались мы в лагере Бутугычаг — это по-якутски означает «Долина смерти». Там работал урановый рудник, завезли нас туда. Там каторжане работали — в основном «двадцатипятилетники», сидели по большим статьям. Нас, молодых парней, сразу собрали и отправили на каменный карьер, там мы две недели работали, пока всем разнарядки сделали. Раздали разнарядки, и меня — в урановую шахту, откатчиком в забой. Работа такая — набрасываешь руду в вагонетку и откатываешь ее к выходу. Но нашелся там земляк, из Маяков, Кушнирук Дмитрий — он потом тут, в Луцке, жил, мы с ним часто встречались. Как новый этап приходит, то каждый спрашивает: «Кто? Что? Откуда?» Познакомились мы с ним. У Дмитрия было пятнадцать лет каторги за то же, что и у меня — по статье 54–11. Наши хлопцы с Волыни работали шахтерами, по восемьсот граммов хлеба получали, дали мне буханку хлеба — так я эту буханку сразу смолотил с голодухи! Ну что там мне давали — по триста граммов хлеба в день и кусок селедки. Я полгода прожил на таких харчах, весил пятьдесят три килограмма всего-навсего! А Дмитрий в мастерских работал, наверху — ремонтировали оборудование и все такое. А я пока работал в шахте. Жили мы с ним в одном бараке. Проходит три или четыре месяца, он мне говорит: «Слушай, Антон, начальник рудника ищет специалиста — надо ему машину отремонтировать, ГАЗ-67. Ты можешь сделать?» Я говорю: «Могу». Он говорит: «Хорошо, я подам начальнику заявку, чтобы тебя перевели в нашу бригаду». И так он мне помог, вытащил из шахты наверх. Пригнали мне машину, а мне что — я знал эти моторы, знал эту машину, она на «виллис» похожа. Сделали мы машину, я мотор перебрал, покрасили ее. Шофер приходит, завели машину, он говорит: «О, хорошо!» Сел, поехал. Выписывают мне благодарность. И все, меня уже за специалиста держат. И этот шофер привез нам ведро картошки — замерзшей, мороженой. Мы ее на всю бригаду сварили, она сладкая, но мы же столько времени картошки не видели! Так я спасся. Оно-то и в шахте радиация, и наверху радиация, но тут хоть эту пыль не глотаешь. Что я скажу — в тех условиях только благодаря взаимопомощи и можно было выжить!
Так я в мастерской и работал. В 1953 году Сталин умирает, в 1954 году рудник закрывают, потому что уран нашли где-то на материке. А раньше руду возили самолетами, в бочках, и это стало невыгодно. И нас этапом везут в поселок Белово, там была золотоносная шахта. Там меня сначала отправили в шахту вентиляторщиком. А чуть позже стали в поселке организовывать оркестр. А я еще в Луцке учился играть на трубе. И отец мой играл на трубе, и дома труба была — так что я умел играть. Решили взять меня в этот оркестр, а я говорю: «Если хотите, чтобы я играл в оркестре, то переведите меня из шахты наверх. Я в шахте надышусь пыли — как я буду играть?» Перевели меня в мастерскую, я там отработал два года. В 1956 году и этот лагерь закрывается — комсомольцы приехали. И произошел один казус. Нам сняли номера, перевели нас на «хозрасчет» — можно было получить по десять рублей на руки, а у кого больше, то переводили на «лицевой счет», но много никто не получал, потому что с нас за все высчитывали. Прислали нам в мастерскую нормировщика. А бригада была большая — механическая мастерская, электроцех, работало где-то человек восемьдесят. Этот нормировщик стал вычеркивать — нам механики с шахты приносят или фланцы выточить, или трубы сделать, а он нам такие работы не хотел записывать. А нам надо, чтобы «процентовка» была, чтобы мы могли что-то получить! Я пошел к этому нормировщику, хотел ему врезать, говорю: «Я тебя, гада, убью! У меня и так срок двадцать пять лет — пусть добавляют! Если не будешь подписывать того, что я тебе даю, то убью тебя. А скажешь кому-то, мы тебя задушим, под камни положим — тебя никто не найдет». И он стал подписывать все бумаги, которые мы ему давали.
Потом цех закрывают, нас перевозят на рудник имени Тимошенко, там был сенокос, и нас, десять человек, отправили косить. Сделали себе землянку и так жили почти месяц. В августе месяце 1956 года приехали «попки» и забрали меня на комиссию. Заводят в комнату, там сидит человек восемь и мужик такой солидный: «Костюк Антон Степанович, статья такая-то…» Потом встает: «Именем Советского Союза освободить из-под стражи со снятием судимости!» Обращается ко мне: «Ваше последнее слово!» А что я скажу? Встал, говорю: «Спасибо». Нас было пять человек — четверых освободили, только одного полицая отправили на поселение. Так что с меня сняли почти двадцать лет. А вот, посмотрите — это мой лагерный номер.
Лагерный номер А. С. Костюка
Вернулся я в Луцк, а в Луцке прописки не дают. Но в справке написано: «Направление — Луцк». Я — в паспортный стол, к одному генералу. Захожу, а он мне:
— Для таких прописки в Луцке нет!
— Да у меня судимость снята!
— Это для Вас снята, а для нас не снята!
— Так сажайте меня в тюрьму!
— Мы не имеем права Вас в тюрьму сажать!
