И когда Сталин умер, его освобождают — он уже в форме, рассчитывают его из лагеря, и он мне говорит: «Вот, я же тебе говорил! Скоро и ты выйдешь на волю!» А Охотова я встретил через много лет. Я уже жил здесь, и как-то еду из Латвии с дочерью. Садится на поезд какой-то человек, и я слышу голос Охотова! О, такая радость! Обнялись, я спрашиваю: «Ну как ты сейчас?» — «Все, меня оправдали, сейчас еду в командировку. А мой сын капитаном работает». А второй раз мы с женой ехали мотоциклом в Ростов, в Бердянске у меня отказал аккумулятор, и там снова встречаю его!
Из Соликамска привезли нас в Караганду, на шахты. В шахте я работал электриком. Бригада была семьдесят человек, бригадиром поставили Селезнева. Я хоть и работал электриком, но многие другие специальности пришлось освоить — я тракторист, бульдозерист, экскаваторщик, токарь, каменщик, сапожник. В конторе замок сломался — я сделал. Ключ надо сделать — тоже ко мне.
Потом перевели меня в разнорабочую бригаду, поработали немного, и нас снова хотели в шахту послать, а мы отказались. У нас был такой Горецкий Петр, учитель из Коломыи — так все подписались идти в шахту, а мы с ним вдвоем не подписались. Нас за это отправили в режимную бригаду. Приходим туда, а там встречают: «О, партизаны!» Уважали нас. Сразу дали мне поднос: «Иди за хлебом, будешь кормить бригаду». Режимная бригада строила аммональную — далеко в степи. Мы работаем, вокруг нас один конвой, а дальше — еще один конвой. Разложим огонь, солдаты ставят карабины в козлы и сидят с нами, греются.
Многие сидело хороших людей. В лагере был врач, немец, который меня несколько раз освобождал от работы — бригада идет на работу, а я такой измученный лежу. Идут надзиратели, и этот врач ко мне: «Как фамилия?» — «Савка». Он сразу кричит: «Он освобожденный!» Еще один знакомый поваром работал, взял меня на ночную смену делать лапшу — месить тесто, раскатывать. Это хорошая работа. А то одна женщина подходит к лагерю и просит дать ей человека на склад перебирать картошку, тут как раз я ходил, меня спрашивают: «Будешь перебирать картошку?» — «Буду». И она меня повела с собой, я поработал, а на обед она мне сварила картошки, я поел. Надо идти обратно в лагерь, эта женщина спрашивает: «Сколько картошки украл?» — «Не украл ничего» — «Нет, у меня такого еще не было! Если я кого-то брала, так хоть немного, а украдет!» Я показываю: «Ничего нет!» Дала она мне с собой картошки, привела обратно. И потом всегда просила давать ей «западников», мы ходили к ней перебирать картошку — я и еще один Савка, Василий Семенович, родом из-под Львова, из Винников. Мы вдвоем перебираем, а она рассказывает: «Я брала на работу русских, и они украли у меня хлеб, ели его, а то, что не доели — спрятали в гнилую картошку, и хлеб пропал». Я спрашиваю: «А как Вы здесь оказались?» Она говорит: «Я воевала у Махно, двадцать пять лет отсидела и осталась здесь».
После Караганды отправили меня в Омск. Там нефтеперегонный завод, а рядом ТЭЦ, и я на этой ТЭЦ работал автогенщиком, резал металл — делали трубы и все что надо. Там уже было получше, чем в шахте. И вместе с нами работали вольнонаемные, приходили из дому.
В лагере украинцы, эстонцы и литовцы были вместе. Например, в Омске одного литовца избили блатные и отобрали у него деньги. Так мы все в воскресенье собрались, разобрали нары, вынули доски и били блатных. Гоним их по лагерю, а надзиратели ходят и записывают номера тех, кто бьет, но скрыто — в кармане пишут. Начальник прибежал, кричит: «Ребята!» А мы их загнали в один барак возле вахты и там бьем. Начальник кричит: «Вы хоть там окна не бейте! Мы блатных от вас заберем!» Один из тех, кто был с блатными, Савченко, стал наших останавливать, и один наш парень его так ударил, что убил. А рядом с этим бараком, через забор, лагерь «бытовиков» — так они все на крышах сидят, на нас смотрят. А на наших вышках конвойных по пять, по шесть человек, окружили нас. Один из «бытовиков» нас спрашивает: «Чья берет?» А наши ему: «Бандеры берут!» Сильно мы побили блатных. Наших человек десять пошли к начальнику: «Начальник, теперь план будет, будет труд! Не будет драки!» Он говорит: «Оно бы ничего, но вы человека убили. Надо признаться, кто убил». Двое наших сказали, что это они сделали, и им дали два года «закрытки» — должны были в тюрьме сидеть.
