Все это время мне казалось, что мои глаза вот- вот выкатятся из орбит. Вокруг меня всего лишь игра, которую нужно принять. Старый квест из компьютера Оны. Игра подбрасывает новые условия, у меня нет другого выбора, кроме как принять и сделать что- то. Есть, конечно, вариант со смертельным исходом, но мне он лично не по душе. Это слабость. Тем более, что все сейчас, оказывается, работает на меня. Совершенно молча мы дошли до столовой, в которой я совершенно молча сидел и ел фигурные макароны с соусом и котлетой. Вкус я не чувствовал совершенно. Сразу за осознанием того, что вкус мною не чувствуется, пришло осознание того, что и обоняние покинуло меня. Очень странная выборка, ведь слух и осязание были на месте. Удивительно, но и этому нашлось позже объяснение. Обряд поедания обеда был скорее для меня растягиванием времени для принятие неизбежной мысли о том, что я нахожусь в чужом теле. Надолго ли это мне было неизвестно. Нужно было хоть какое- то время, поэтому доев десерт в виде трех сырников я и с места не сдвинулся. Я так просидел, наверное, час. Просто свыкаясь с мыслью о том, что все происходящее существует. И с этим нужно было что- то делать. Сперва наперво, меня успокоило, что внешность у тела все же была моей, с этим жить уже проще. Потом в голове уже начал складываться небольшой план действий. Нужно было провести диверсию, с этим будет довольно легко, нужна была лишь искра. Затем, нужно по возможности изучить окрестности, освободить потенциальных узников и вызнать, что вообще из себя представляет этот новый культ. Ведь никаких змеев уже и в помине не было. Пробраться вечером на склад, пользуясь положением, совершить диверсию, бежать, попытаться найти деревню. Действовать нужно было быстро, я совершенно не мог знать, что может натворить другой я в моем теле. Стоило мне встать, ко мне подошел человек в оранжевом балахоне с лицом, очень напоминающим мне морду дикобраза и совершенно блаженным голосом проговорил протягивая каждую гласную:
– Ста- а- а- арший эддуба, позвольте проводить Вас до Вашего кабинета. Вас уже заждались. А мне только в радость будет прикоснуться к Великому. Пусть и косвенно.
«Великому» я написал с большой буквы, потому что по интонации было слышно, что использовалось это слово в качестве имени собственного. Прокашлявшись я кивнул, рот под капюшоном напротив меня расплылся в улыбке и принялся очень громко втягивать воздух. Этот процесс не прекращался до тех пор, пока мы не дошли до кабинета, в котором я и осознал себя сегодня. Больше было похоже на то, что мне пришлось лицезреть какую- то таинственную дыхательную практику нежели астму в одной из последних стадий с мягким послевкусием народной медицины. Человек с лицом, напоминающим мне веселого дикобраза поклонился и покинул меня, не дойдя до двери в кабинет, возле которого уже стояло некое подобие очереди из трех человек. Сразу за мной вошел человек в зеленом балахоне. Его руки тряслись в такт его верхней губе. Он очень тактично подождал, пока я присяду за стол и только потом начал говорить. Первым посетителем был человек с вытянутым острым лицом и таким же острым носом. Он стоял передо мной в центре комнаты окутанный таким волнением, будто бы он готовил эту речь очень давно.
– Старший эддуба, позвольте обратиться. Я прихожу к вам уже четвертый раз- нервно подрагивая начал человек с острым лицом, но тут же его голос слегка сорвался, после чего он прокашлялся и продолжил- Старший эддуба. Алексей смеется над моим балахоном. Он называет его ярким мешком, найденным в девяностых. Простите мне мою эмоциональность, но я уже больше не могу. Совсем недавно, он распространил слухи о том, что зеленый будет запрещен в учении как самый предсказуемый для слабоумных цвет. Скажите мне, это ведь неправда?
Я немного помешкав уверено качнул головой, человек напротив просто расплылся в улыбке.
– Я знал. Я знал. В этом же нет никакой предопределенности. Мне никогда зеленый не нравился, но вот решил. К тому же, я ведь не единственный, кто его носит. Скажите, старший эддуба, вы разберетесь с Алексеем? Я могу рассчитывать на покровительство всех униженных в нашем учении? Это ведь мешает нашей сплоченности против великой предопределенности.
Я выставил руку вперед и вновь утвердительно помахал головой. Улыбка человека напротив достигла всех возможных биологических пределов, трястись он не перестал, но, немного успокоившись, поклонился и очень резво ушел. Такая реакция меня в большей степени успокаивала, нежели отталкивала. Казалось, что до вечера таким способом можно и дотерпеть.
