– Привет, – сказал смущенно Адриа, садясь рядом с очаровательной девушкой, которая с улыбкой смотрела на него.
– Адриа? Адриа Не-помню-как-дальше?
И тут он ее узнал. Теперь у нее не было косичек и выглядела она взрослой.
– Сара Волтес-Эпштейн? – выдохнул он восхищенно. – Ты здесь?
– А ты думал где?
– Да нет, я хочу сказать…
– Да, – ответила она, смеясь и беззаботно кладя руку мне на рукав, при этом смертельно смущая меня. – Я теперь живу в Барселоне.
– Позвольте представить, – сказал я, смотря то направо, то налево. – Бернат, мой друг. Сара.
Бернат и Сара вежливо кивнули друг другу.
– Что за дела с этой афишей… – произнес Адриа, обладавший удивительной способностью ляпнуть что-нибудь не к месту.
Сара сделала неопределенный жест и уткнулась в программку. Сказала, не поднимая взгляда:
– Как прошел твой концерт?
– Тот, в Париже? – И, немного стыдясь, ответил: – Хорошо. Нормально прошел.
– Ты все еще читаешь?
– Да. А ты? Все еще рисуешь?
– Да. У меня будет выставка.
– Где?
– В приходе церк… – Она улыбнулась. – Нет-нет. Не хочу, чтобы ты приходил.
Не знаю, сказала она это искренне или пошутила. Адриа был так напряжен, что не осмелился на нее посмотреть – ограничился лишь робкой улыбкой. В зале начал гаснуть свет, зрители зааплодировали, и маэстро Толдра вышел на сцену.
Услышав приближающиеся шаги, Ксения быстро перевела компьютер в режим сна, поднялась со стула и отошла к книжным полкам. И когда Бернат вошел в комнату, журналистка со скучающим видом рассматривала книжные полки.
– Прошу прощения, – сказал он, убирая мобильный.
– Что-то случилось?
Он сделал кислую мину – стало понятно, что обсуждать это он не хочет. Они сели и несколько секунд сидели молча, чувствуя какую-то неловкость. Возможно, из-за нее они просто улыбались, не глядя друг на друга.
– И как же себя чувствует музыкант, пишущий прозу? – спросила Ксения, кладя на круглый столик крошечный диктофон.
Он смотрел на нее, но не видел, думая о быстром поцелуе прошлой ночью, так близко к губам.
– Не знаю. Все приходит само собой, неожиданно.
Это была большая ложь. Все происходило медленно и мучительно, подчиняясь капризу вдохновения. Хочется, чтобы все было быстро и сразу, но вот уже тридцать лет Бернат пишет, а Адриа тридцать лет говорит ему, что пишет он скучно, серо, предсказуемо, ни о чем. Нет, в самом деле это совершенно несущественные тексты, понимаешь? А если не хочешь меня понимать, то и черт с тобой.
– И это все? – спросила Ксения, немного задетая. – Все приходит постепенно, естественно, само собой? И точка? Мне выключать диктофон?
– Прости?
– Где ты витаешь?
– Я здесь, с тобой.
– Нет.
– Хорошо. Это постконцертная травма.
– То есть?
– Мне уже за шестьдесят, я скрипач-профессионал. Я знаю, что у меня хорошо получается, но играть в оркестре – значит быть пустым местом. Вот почему я хотел бы быть писателем.
– Ты уже писатель.
– Не такой, каким хотел бы быть.
– Ты пишешь какую-нибудь новую вещь?
– Нет.
– Нет?
– Нет.
– А что?
– Да так, ничего.
– Что ты хочешь сказать этим «не такой, каким хотел бы быть»?
– Что хотел бы, чтобы меня любили.
– Но с твоей скрипкой…
– Нас пятьдесят музыкантов на сцене. Я – не солист.
– Но у тебя бывают и камерные концерты.
– Иногда.
– Почему ты не стал солистом?
