Она смотрит на меня как на шальную.
– Ты как полетишь-то? Десять часов на станции, сама подумала? Лицом в салон? Сама ж знаешь, спина ни вправо, ни влево… Обалдела? А ну-как рожать начнешь?…
– Кто, я!? Своих подставлю? Нет. Ни за что…
Подтягиваюсь к ней поближе, и как заправский зэк, оскаливаюсь:
– Зуб даю. Зуб стюардессы, не абы какой зуб!.. Звони, пожалуйста, командиру.
Вижу, колеблется, но уже в мою сторону. Можно зафиналить эту серию ударов.
– А вот если не полечу, – отодвигаюсь от стойки, беру хорошую театральную паузу и выдыхаю:
– Здесь видно придется рожать. – Оглядываюсь по сторонам, присматриваю, как кошка, укромное местечко для своих родов. – Ехать мне все равно некуда… Есть тут у вас врачи хорошие, кто на смене сегодня?…
И ведь чую, начну. Девушка тоже чует, что мой паровоз с этих рельсов уже не снять.
– Чокнутая какая-то… Ну почему лишь в мою смену всякие шизоиды приходят?
Берет трубку, вызывает командира. Запрашивает разрешение настойчиво, будто озвучивает наше вселенское женское намерение рожать там, где положено. Кивает трубке. Потом мне:
– Багаж есть?
– Нет! – выдыхаю я, плечи вниз.
Свой командир-то, чую. Свой.
Командир, и впрямь, дает ей отмашку – можно. Она удивленно кивает мне. Взвизгиваю, как Пятачок, проглотивший Винни-Пуха, впрочем, выгляжу так же. Девушка выдает мне посадочный, я от счастья икаю. И шагаю в сторону пограничника. Тот, кто однажды по-настоящему, всем сердцем становится членом этой большой небесной семьи, уже никогда не отречется от нее. Спустя десять, двадцать, сорок лет – все равно буду чувствовать себя в аэропортах как дома. В любой точке мира. И все люди, причастные к небу – одной со мной крови.
– Эй!.. Стой! – кричит она вслед. – Рюкзак кому оставила?!.. Мне что-ль за тобой его на самолет тащить?
Возвращаюсь за своей ручной кладью и вдруг обнимаю ее. Я редко обнимаю людей. Мне такое трудно сделать.
– Ты лучший человек во всем Шереметьево! – шепчу ей. – Вот зуб даю, многих повидала.
– Пузо прикрой. Зубами она раскидывается.
Поправляет на мне широкий палантин.
– Только не роди, пожалуйста, по дороге.
– Не боись. Меня дома ждут. Долечу, значит.
А куда я денусь? Десять часов лицом в салон? Норм. В инквизиторском кресле, спинка строго вертикально? Ок. Инженерам сей пытки посланы мною мысленно многие года жизни. Надежно сделано, я проверяла. Не заснешь, не забудешься. Не надо спать на рабочем месте ибо… И рожать – тоже не надо.
Весь рейс прикрываю палантином живот, окаменевший от усталости и напряжения. Не хочу, чтобы кто-то видел мою беременность, чтобы кто-то донес бригадиру, командиру. Нельзя навредить чудесной девушке с регистрации. Нельзя помешать экипажу работать. И вообще, надо просто долететь. Весь рейс заговариваю дитя, как бабка – воду:
– Ванюш, ты только сиди тихонечко, ага? Давай долетим? Я тебя сейчас поглажу чуток, а ты поспишь, да?
Живот рычит в ответ сердито. Не нравится Ивану все это, матерится Иван. Почти сутки в пути в Москву, шальная беготня по столице и теперь вот ещё назад?!
– Обалдела, мамаша, совсем? – бубнит в животе чадо. – Позабыла, как пластом лежала три месяца, чтобы дать мне возможность выжить? Да по стеночке в туалет ходила, лишь бы резких движений не совершать? А вот это все – что за экстрим?…
Но я его уже знаю, хоть и не видала пока. Бубнит, злится, ногами в живот меня пинает. Тайский бокс по нему плачет. Но знаю, нравится ему, когда его гладят. Успокаивается. Сначала злобно, затем все добрее, добрее.
Потому хожу в туалет каждые пятнадцать минут. Поднимаю кофту над штанами, глажу живот. Уговариваю не злиться, долететь… У меня с собой, по наказу Ларисочки, ампулы но-шпы, магнезия, шприцы, валерьянка и ещё что-то. Но я верю, все это мне не понадобится.
Со спиной разговоры труднее. Она не такая гибкая, как Иван. Идет в отказ. Человек внутри меня растет богатырем, не по ее возможностям. Тяжелый. Жалуется спина. Стонет. Отказывается держать огромный живот десять долгих часов. И бандаж не спасает.
Очень хочется сменить угол наклона. Да некуда… Трудно. Дышу, терплю, молюсь и вижу внутри картину Острова. Я
Сели. Теперь еще пятьдесят минут полета до Острова на винтовом трясущемся самолетике. И двадцать километров на байке, за рулём, конечно. На байке я – настоящая птица. Даже если еле живая – лечу.
Еще двое суток в горизонтальном положении, ноги вверх. Параллельно делюсь с мужем безумной идеей, как можно зарабатывать на таких вот двухдневных рейсах.
– Марин? С ума сошла? – качает головой он. – Шибанутая. На всю голову, знаю. На всююю… Спи.
– Да, мы сможем, давай!
– Нет! Никогда и ни за что. Что это бизнес такой? Мы что, “Почта России”?… Нет. Не вмешивай больше меня в свои дикие фантазии. Достаточно уже. Давай родим спокойно и домой. Господи боже… За что мне все это?
– Ладно, ладно… Забыли.
