Направляюсь в ванную, чтобы привести себя в порядок. Прохладный душ постепенно приводит в чувство и смывает остатки сонливости. Но воспоминания о событиях вчерашнего дня впитались настолько, что даже скраб не помогает. Вот я и пополнила ряды безработных! Да еще как! Рябинов… Он три года твердил, что мы — одна команда, три года пел мне дифирамбы, три года навязывал свои дружеские советы, без которых я вполне могла справиться. Три года я прикрывала его задницу, три года сквозь пальцы смотрела на его, порой, аморальное поведение, три года считала его кем-то вроде друга. ТРИ ГОДА!
А Шаров? Самовлюбленный, беспардонный, необязательный и ПОДЛЫЙ! Приятельские отношения с ним обернулись против меня. Мои жалкие попытки забыть в его обществе о проблемах привели к тому, что я запуталась еще больше. Не-на-ви-жу!
Выключаю воду и оборачиваюсь в полотенце. Из зеркала на меня смотрит измученная особа, отдаленно напоминающая Марию Варнас двухмесячной давности. Как же я устала! «Возьми себя в руки!», — командует здравый рассудок. Легко ему говорить! И где он только раньше был? Да-да, конечно, он раздавал какие-то там советы — только не слишком убедительно. Или я не хотела слушать? В любом случае, теперь расплачиваюсь за неповиновение: прячусь в Dream Ville, за высоким кованым забором, который вряд ли сможет оградить меня от несправедливости внешнего мира…
Подхожу к окну и вижу, как в ворота медленно заезжает R-Класс Алексея Константиновича. Раздается громкий лай Альфи, вслед за ними причитания мамá. Как только машина останавливается, из нее выскакивает Сонечка в ярко-желтом платье. Ее миленькое личико искажает гримаса. Открываю окно настежь.
— Почему папа не может купить себе нормальную машину? Как у Мари, например! Надо мной все друзья смеются, когда он подвозит меня на этой маршрутке! — жалуется она моей мамá.
— Много ты понимаешь, — отвечает подошедший Алексей Константинович. — Друзья тебе просто завидуют.
— Когда я вырасту, ни за что не куплю себе такой сарай! — выкрикивает Сонечка и, увидев меня в окне, машет рукой. — Привет, Мари! Я сейчас к тебе поднимусь!
Задергиваю шторы и возвращаюсь в ванную, чтобы избавиться от мокрого полотенца. Наскоро подсушиваю волосы, накидываю легкий шелковый халат и снова смотрю на свое отражение в зеркале: лучше не стало. Пудрю лицо и подвожу глаза серым карандашом, но все еще остаюсь недовольна результатом. Крашу ресницы и наношу прозрачный блеск на губы. Ну вот, теперь я немного приблизилась к Марии Варнас двухмесячной давности. «Как же, мечтай!», — здравый рассудок с отвращением морщится. Выхожу из ванной и застаю на своей кровати Сонечку. Она внимательно смотрит на меня, несколько раз моргает, после чего спрашивает:
— Ты заболела?
Неужели мои старания были напрасными, если даже шестнадцатилетний подросток почувствовал подвох? «А ты думала, что я пошутил?», — голос здравого рассудка насквозь пропитан сарказмом.
— Нет, — изображаю улыбку. — Почему ты спрашиваешь?
— Ну… Ты какая-то странная.
По-моему, для человека, у которого жизнь пошла под откос, я выгляжу вполне неплохо. Хотя бы внешне. А то, что у меня внутри — никого не касается.
— Что с твоим телефоном? Я звонила, пока мы были в магазине. Хотела купить тебе что-нибудь, — продолжает Сонечка.
— Аккумулятор разряжен.
Конечно, это ложь. Я так и не включала мобильный. Потому что пока он мне не нужен. С кем мне разговаривать? С Рябиновым, которого я три года считала кем-то вроде друга? С Шаровым, который подставил меня на следующий день после спетой им серенады? «А вдруг нам Терехов позвонит?», — тоненьким голоском спрашивает тщеславие, но сразу же отправляется в нокаут от удара здравого рассудка.
— Э-э-э… Дать зарядку?
— Позже. Давай лучше позавтракаем. Я переоденусь и спущусь.
Сонечка уходит, и я остаюсь одна. «Возьми себя в руки!», — повторяет здравый рассудок. Вот только откуда взять силы?
Через десять минут спускаюсь в столовую, где за большим столом родители угощают гостей блинчиками. Мамá в недоумении осматривает меня с ног до головы и, судя по ее довольному выражению лица, находит мой внешний вид крайне подобающим для завтрака: пепельно-розовый топ из шифона и серые узкие брюки. Именно так, по ее мнению, должны выглядеть леди в одиннадцать часов утра.
— Мария! — охает Алексей Константинович. — Ты приболела?
— Она уволилась, — отвечает папá.
— О, Мари… — Ольга Михайловна изображает сочувствие.
Они сговорились? Словно у меня на лбу написано: «Жизнь закончена»! Даже если и так, то зачем заострять на этом внимание? Почему бы им не обсудить цветоводство, кулинарные рецепты, великолепие Ватикана, выставку импрессионистов и новую коллекцию Chanel? Все, что угодно, только не мое увольнение!
— Приходи работать к нам! — Алексей Константинович сияет. — Я все устрою наилучшим образом, да и Терехов не будет против — ты ему нравишься.
