Я много жил… полностью

…Клоудесли, не кажется ли Вам, что тема использована Вами лучшим образом? Я помню, что Вы писали для сборника «Рассказы и очерки дороги» и что Вы намерены их переписать, но все-таки я спрашиваю, верный ли путь Вы избрали? В общем, Вы подходите к теме так же, как Викоф[24] в «Рабочих» («Восток и Запад»). Но он подходит к ней с научной точки зрения и, если можно так выразиться, с эмпирически научной. К тому же он больше занимался рабочими, чем бродягами, но это, впрочем, не исключает применения того же метода. Вы же по-своему чересчур сухи. Ваш подход, с точки зрения выбора объекта и тематики, отличается от его подхода. Следовательно, и Ваш стиль должен быть другим. Вы имеете дело с живой жизнью, романтикой, с человеческой жизнью и смертью, юмором и пафосом и т. д. Но, черт побери, обработайте все это должным образом. Не рассказывайте читателю о философии дороги (за исключением тех случаев, когда Вы выступаете от первого лица, как участник). Не рассказывайте! Ни в коем случае! Ни в коем! Пусть Ваши герои расскажут о ней своими делами, поступками, разговорами и т. д. Только тогда, то, что Вы пишете, будет художественным произведением, а не социологической статьей об определенной прослойке общества.

И создайте верную атмосферу. Придайте своим рассказам объемность, не подменяя ее длиной, рожденной рассказом о том, что следует показать. Ведь это художественное произведение, и читателю не нужны Ваши рассуждения на эту тему или изложение Ваших взглядов на нее, Ваших видений как таковых, Ваших мыслей и идей, ее касающихся, — нет, вложите все это в рассказы, в сюжеты, а сами устранитесь (за исключением тех случаев, когда выступаете как участник). Вот это-то и создаст атмосферу, А этой атмосферой и будете Вы, понимаете, это будете Вы! Вы! Вы! И за это, только за это Вас будет хвалить критика и ценить публика, только тогда Ваши сочинения станут искусством. Короче говоря, тогда Вы будете художником; если же Вы этого не сделаете, то будете ремесленником. В этом-то вся и разница. Изучайте Киплинга, которого терпеть не можете, изучайте «Отлив» Вашего обожаемого Стивенсона. Изучайте их для того, чтобы увидеть, как они самоустраняются и создают вещи, которые живут, и дышат, и овладевают людьми, и заставляют лампы читателей гореть за полночь. Атмосфера всегда означает самоустранение художника, иными словами, атмосфера — это художник, а когда атмосфера отсутствует, а художник присутствует, значит, машина скрипит и читатель это слышит.

Сделайте свои фразы крепкими, свежими и живыми. И пишите напряженнее, а не так утомительно и длинно. Не рассказывайте, а рисуйте, очерчивайте, стройте! Творите! Лучше тысяча хорошо построенных слов, чем целая книга посредственного, растянутого, небрежного материала.

…Прокляните себя! Забудьте о себе! И тогда мир Вас будет помнить. А если Вы не проклянете себя и не забудете о себе, тогда мир не станет Вас слушать. Вложите всего себя в произведение так, чтобы оно стало Вами самим, но так, чтобы Вас нельзя было заметить. Когда в «Отливе» шхуна пристает к жемчужному острову и миссионер, собиратель жемчуга, встречает этих трех отчаявшихся людей и противопоставляет им свою волю в борьбе не на жизнь, а на смерть, разве читатель тогда думает о Стивенсоне? Разве хоть на миг ему приходит мысль о писателе? Нет и нет. Потом, когда все кончено, он вспоминает, дивится и проникается любовью к Стивенсону. Но не во время чтения. Тогда он о нем не думает.

А разве у Шекспира слышен скрип колес? Когда Гамлет произносит свой монолог, разве читатель в этот момент думает, что это Шекспир? Но потом, да, потом, он говорит: «Как велик Шекспир!»

22 декабря 1900 года

— Да, конечно, какое-то сочувствие рассказ «Могильщик» вызывает. Но очень незначительное, если взглянуть с точки зрения читателя. Ведь его сильные стороны остаются в потенции. Он содержит все возможности для возбуждения сочувствия, но эти возможности не использованы. И по многим причинам.