– Не буду есть. У него такой вид, как будто его сейчас будут любить.
Отправившись от нечего делать на гастролях днем в зоопарк, артисты увидели необычного оленя, на голове которого вместо двух рогов красовалось целых четыре.
Послышались реплики:
– Какое странное животное! Что за фокус?
– Я думаю, – ответила Раневская, – что это просто вдовец, который имел неосторожность снова жениться.
Находясь уже в преклонном возрасте, Раневская тем не менее умела заставить людей подчиняться и выполнять ее требования.
Однажды перед Московской Олимпиадой Раневская набрала номер директора театра и официальным тоном сообщила, что ей срочно нужна машина. Директор попробовал отказать, сославшись на то, что машина занята, но Раневская сурово перебила:
– Вы что же, не понимаете? Я должна объехать Москву и показать мальчику олимпийские объекты. Он хочет убедиться, что все в порядке…
Директор вынужден был отправить машину Раневской, хоть и не знал, какой такой еще мальчик желает проверить готовность объектов.
А Мальчик – была кличка любимой собачки Фаины Георгиевны.
Раневская с подругой оказались в деревне.
– Смотри, какая красивая лошадь!
– Это не лошадь, а свинья!
– Да? А почему у нее рога?
Собака Раневской, которую та просто подобрала на улице, была непонятной породы. Однажды ее пришлось взять с собой в театр на репетицию. Мальчик вообще страшно скучал по хозяйке. Оказавшийся случайно в театре чиновник возмутился:
– Собака в театре?! По мне уже блохи прыгают!
Слышится голос Раневской:
– Мальчик, скорей отойди от него, у товарища блохи.
– Почему эта обезьяна на нас так странно смотрит? – спрашивает у бабушки мальчик в зоопарке.
Пока бабушка подыскивает ответ, Раневская, пришедшая туда с эрзац-внуком[4], реагирует:
– Она прикидывает, стоит ли трудиться, чтобы стать человеком.
С такой жопой надо сидеть дома!
Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.
Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвращения».
Деньги съедены, а позор остался.
Я – выкидыш Станиславского.
Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки.
Как ошибочно мнение о том, что нет незаменимых актеров.
Я провинциальная актриса. Где я только не служила! Только в городе Вездесранске не служила!..
Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда!
– Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм – это не извращения, – строго объясняет Раневская. – Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду.
Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!»
У меня хватило ума глупо прожить жизнь.
Воспоминания – невольная сплетня.
Если бы на всей планете страдал хоть один человек, одно животное, – и тогда я была бы несчастной, как и теперь.
Моя внешность испортила мне личную жизнь.
Всю жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.
– Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, – требует капризная молодая актриса.
– Все будет настоящим, – успокаивает ее Раневская. – Все: и жемчуг в первом действии, и яд – в последнем.
Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.
Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной. Но ведь зрители действительно любят? В чем же дело? Почему ж так тяжело в театре? В кино тоже гангстеры.
Проклятый девятнадцатый век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят.
Я говорила долго и неубедительно, как будто говорила о дружбе народов.
Пусть это будет маленькая сплетня, которая должна исчезнуть между нами.
Мне попадаются не лица, а личное оскорбление.
Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга.
Что-то давно мне не говорят, что я бл…дь.
Теряю популярность.
Мне всегда было непонятно – люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства.
Знаете, когда я увидела этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.
– У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.
– У него голос – будто в цинковое ведро ссыт.
Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда опустили.
Объясняя кому-то, почему презерватив белого цвета, Раневская говорила:
– Потому что белый цвет полнит.
Кино – заведение босяцкое.
А еще, моя хорошая, запомните: плохим людям я себя не доверяю…
А вы знаете, я цветы не люблю. Деревья – мыслители, а цветы – кокотки.
Боюсь играть – страшно. А играю шестьдесят лет. И все боюсь, боюсь…
Чтобы получить признание – надо, даже необходимо, умереть.
Похороны – это спектакль для любопытствующих обывателей.
Профессию я не выбирала – она во мне таилась.
Раневская – это потому, что я все роняю.
– Удивительно, – говорила Раневская. – Когда мне было двадцать лет, я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать.
