Молоденькой актрисе, страстно желавшей понравиться Юрию Завадскому, Фаина Раневская посоветовала:
– Как только он к вам приблизится, вставайте на цыпочки и молчите.
– Но для чего?
– Чтобы быть похожей на балерину. Да, и еще прекратите кушать, балерины все тощие.
Юрий Завадский на собрании труппы:
– Сезон обещает быть хорошим…
Раневская шумно вздохнула:
– …но обещание опять не выполнит.
– Фаина Георгиевна, вам нужно бросить курить. Ну соберите вы свою волю в кулак, – просил актрису режиссер Юрий Завадский.
Раневская вздохнула:
– Кулак слишком большой получится, могут не понять…
На очередное замечание режиссера Завадского о том, что не мешало бы бросить курить, Фаина Раневская ответила:
– Венера тоже курила…
Пытаясь вспомнить хоть одну Венеру-актрису, Юрий Завадский озадаченно спросил:
– Какая Венера?
– Милосская.
– Кто это вам сказал?
Раневская пожала плечами:
– А почему же ей мужчины руки отбили?
Завадский со злорадным удовольствием пообещал:
– И вам отобьют, Фаина Георгиевна!
Актрису это ни капельки не смутило.
– На памятнике? Пусть отбивают. Только памятник для начала поставьте.
Завадский на собрании назидательно:
– Слово не воробей…
Раневская согласилась:
– Конечно! Оно голубь – нагадит так нагадит!
Фаина Георгиевна сказала о Завадском: Он умрет от расширения фантазии. Пи-пи в трамвае – все, что он сделал в искусстве.
Завадский принялся рассуждать о необходимости профилактики гриппа и об обязанности каждого актера сделать прививку:
– Обещают, что этой зимой Москву снова свалит грипп.
Раневская тревожно:
– Постановление партии и правительства было, что ли?
– Зачем вы так подробно расспрашивали Завадского, видит ли он в отпуске сны? – спросила одна актриса Фаину Георгиевну.
– Хочу присниться Юрию Александровичу и испортить ему весь отпуск.
Завадский Раневской:
– Я больше не буду вам ничего советовать, вы и без того умная, придумывайте это сумасшествие сами!
– Ну нет, мне без вашей помощи с ума не сойти!
Однажды Юрий Завадский, режиссер Театра им. Моссовета, с которым у Раневской были далеко не безоблачные отношения, крикнул актрисе в запале:
– Фаина Георгиевна, вы своей игрой сожрали весь мой режиссерский замысел!
– То-то у меня ощущение, что я наелась дерьма! – парировала Раневская.
– Вон из театра! – крикнул Завадский.
Раневская, подойдя к авансцене, ответила ему:
– Вон из искусства!
Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и он попросил актеров, что, когда Раневская еще раз опоздает, чтобы они ее не замечали.
Входит опоздавшая Раневская:
– Здравствуйте!
Все молчат.
– Здравствуйте!
Никто не обращает на нее внимания.
– Здравствуйте!..
Тишина.
– Ах, никого нет? Тогда я пойду поссу.
Я познакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла ее стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты – дарила меня дружбой до конца своих дней.
Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Фаину Раневскую написать воспоминания об Анне Ахматовой.
– Вы ведь, наверное, ее часто вспоминаете? – спросил он.
– Ахматову я вспоминаю ежесекундно, – ответила Раневская, – но написать о себе воспоминания она мне не поручала.
А потом добавила:
– Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти – воспоминания друзей.
Одно время я записывала все, что она говорила. Она это заметила, попросила меня показать ей мои записи.
– Анна Андреевна, я растапливала дома печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала, а сколько там было замечательного, вы себе представить не можете, Анна Андреевна!
– Вам одиннадцать лет и никогда не будет двенадцать, – сказала она и долго смеялась.
Она любила толчею вокруг, называла скопище гостей «станция Ахматовка». Когда я заставала ее на даче в одиночестве, она говорила: «Человека забыли».
Сегодня у меня обедала Ахматова, величавая, величественная, ироничная и трагическая, веселая и вдруг такая печальная, что при ней неловко улыбнуться и говорить о пустяках. Как удалось ей удержаться от безумия – для меня непостижимо.
Говорит, что не хочет жить, и я ей абсолютно верю. Торопится уехать в Ленинград. Я спросила: зачем? Она ответила: «Чтобы нести свой крест». Я ей сказала: «Несите его здесь». Вышло грубо и неловко. Но она на меня не обижается никогда.
Она (Ахматова) украсила время.
…Однажды в Ташкенте Анна Андреевна написала стихи о том, что, когда она умрет, ее пойдут провожать:
