Выйдя из лапшичной, мы двинулись дальше в тишине. Снег холодно падал на её короткие густые волосы. Наверное, мои тоже побелели. Каждый раз, когда мы заворачивали на новую улицу, перед нами словно раскрывалась огромная картина – безлюдный снежный пейзаж. В этой тишине отчётливо раздавался наш хрустящий шаг, шуршание курток и звук падающих рольставней вдали. По нашим носам и губам потекла вода тающих от наших тёплых лиц снежинок, куда потом снова холодно падали другие снежинки. Казалось, нас обеих не интересовало, как мы будем добираться домой. Мы были похожи на влюблённых, вечно откладывающих своё неизбежное расставание, ходя окольными путями вокруг метро, каждый раз заворачивая в противоположную от него сторону и проходя по очередному пешеходному переходу, словно переворачивая страницу книги. Тишину прервала Инсон, поделившись историей.
* * *Когда я возвращалась вечером с работы с мамой, она снова заговорила о снеге. Но только не о том сне, а о реальной ситуации. Я тогда ещё не полностью оправилась, однако она, видимо, полагая, что я могу ещё раз сбежать, лежала со мной ночи напролёт, держа за руку. Иногда она резко просыпалась посреди ночи и снова крепко сжимала мою руку.
В детстве моей мамы, когда она была в выпускном классе школы, военные и полиция убили всех жителей деревни – и только она и её сестра выжили, потому что их отправили за одним поручением родственники, у которых они тогда жили. Услышав новости, они вернулись в деревню на следующий же день и полдня бродили по спортивному полю у школы – в поисках тел отца, матери и двух братьев, одному из которых было восемь лет. Всё поле было усеяно окоченевшими трупами, укрытыми тонким слоем снега, не прекращающегося с ночи. Из-за этого их лиц было не рассмотреть – и пришлось проверять каждый труп. Но мамина сестра не могла заставить себя касаться их голыми руками, поэтому убирала снег платком: «Я буду протирать, а ты смотри». Скорее всего, она подумала, что просить младшую сестру протирать мёртвые лица – слишком жестоко, поэтому попросила её рассматривать их, но этого было достаточно, чтобы привести в ужас мою маму. Она крепко жмурила глаза, хваталась за рукава сестры и не отлипала от неё. Каждый раз моя тётя повторяла: «Смотри. Рассмотри хорошенько и скажи». И каждый раз мама, превозмогая себя, открывала глаза и рассматривала их. Тогда она раз и навсегда поняла, что после смерти тела людей холодеют – и что их щёки покрываются снегом и тонким кровяным льдом.
* * *Инсон всегда хотела заниматься документальным кино, но серьёзно занялась этим только со следующего года. Думаю, именно тогда, когда она рассказала мне о той снежной ночи, она уже рисовала в голове фоны будущих своих работ.
На пути бесконечно сворачивающихся друг за другом дорог мы вышли на ту, по которой уже проходили, и решили в этот раз уже пойти к метро. Пальцы ног в намокших кроссовках начали мёрзнуть, а сунутые в карманы кулаки леденеть. Скапливающийся на голове Инсон снег стал напоминать связанную из белой шерсти шапку, а каждый раз, когда она открывала рот, чтобы что-то сказать, из её рта вырывалось облачко пара, напоминающее по форме пламя, и расплывалось в темноте.
* * *
