Раньше я этого не знала. Я просто думала, что у мамы почему-то крайне мало родственников, поэтому у меня не было ни бабушек, ни дедушек, никого другого, кроме тёти и её семьи. Так думала не только я, но и другие дети, потому что ни тогда, ни сейчас о произошедшем никто не говорит.
Когда мама в ту ночь рассказывала мне о случившемся, мне казалось, что её лихорадит: её охватывал непонятный жар или, скорее, холод, потому что у неё постоянно дрожал подбородок, словно она мёрзнет. Я была в замешательстве, ведь раньше мне казалось, что я её, тихую и грустную старушку, знаю от и до. Трудно было точно понять, что` так сильно её переменило – то, что она делилась этой историей давних лет, или то, что недавно она чуть не потеряла свою дочь. О моём побеге из дома мама ничего не сказала ни тогда, ни после. Она не осуждала меня за этот поступок и даже не спрашивала, почему я это сделала. Так же и с тем случаем несколько десятков лет назад. Ни о том, как две сестры искали трупы своей семьи и сами их хоронили, ни о том, какими силами и везением они сумели выжить, она не рассказывала. Лишь только о снеге, который она видела тогда и с которым снова столкнулась во сне – те самые не тающие снежинки, их причинность словно олицетворяла пронзающую всю жизнь суть.
«Я… Я помню только снег. Даже если снег не выпадает, я всё равно вспоминаю о нём. Но в том сне на твоём лице снег был такой белый… Как только я проснулась, я подумала, что ты умерла. Божечки, я была уверена, что ты умерла…»
* * *Тогда Инсон сказала мне, что до сих пор не может полностью примириться с матерью. Что потом легче не стало, а в какой-то момент – даже труднее. Однако её ненависть, полыхавшая даже когда мать просто спала, в ту ночь испарилась, словно это была ложь, и она сказала, что так и не поняла – почему в её груди вспыхнуло то пламя.
После этого мы об этом с ней не говорили – она даже не подавала виду, что её это беспокоит. А я всегда вспоминаю об этом, когда идёт снег, хотя меня там даже не было – свидетелем того спортивного поля у школы стала девочка, тринадцатилетняя девочка, которая вцепилась в рукава сестры – словно та была взрослой – не открывая глаз и отвергая реальность.
* * *Как бы рьяно ни трудились дворники на лобовом стекле, счистить весь наваливающий с вьюги снег было невозможно. Чем плотнее становился снег, тем медленнее шёл автобус. Сбоку на лице водителя стало заметно волнение, пока тот пристально наблюдал за размытой дорогой перед ним. Мужчина-турист, который уселся на заднем сиденье автобуса, тоже, облокотившись на руку, пялился в лобовое стекло – видимо, тоже беспокоился.
А я думала о том, как мне придётся пробиваться сквозь эту вьюгу, когда я сойду с автобуса. С таким ветром, где даже глаза трудно полностью открыть, придётся идти медленно, небольшими шагами. «Для Инсон такой снег – обычное дело, наверное, – подумала я. – Только вот я не Инсон…»
Мне вспомнился её характер – непоколебимый в любой ситуации. Я начала размышлять о том, что бы она сделала на моём месте.
