Я никогда не полностью

Если не окружать себя красивым – как вообще жить? Нет, может, это не мой дом, но я работаю здесь, я провожу здесь много часов, я зову сюда людей, к которым буду прикасаться. Я понимаю, что он сказал мне все это не из плохих побуждений – но он не должен был мне это говорить. Он, выбиравший наш римский отель месяц, разве он не потому не прекращает привлекаться мной, что мое предпочтение красоты ему дорого?

Карим давно ушел, а я продолжала думать о нем. О нашем занятии любовью, о тяжести его тела на моем, о том, как расплывался этот красный потолок в моих глазах, о том, как хорошо, что толстые стены обладали необходимой степенью звукоизоляции.

Я невольно представила, как он возвращается, подходит к моему столу, я снимаю с него джинсы – узкие джинсы сидят на нем плотно и застегиваются на внутренние металлические пуговицы, которые так трудно расстегиваются, что хочется их просто оторвать. Я представила изумительные тазобедренные косточки по бокам от его пресса.

Я встала из-за стола, вошла в примерочную и легла на мягкий светлый ковер.

Ануар: Народ, я в Астану.

Юн: Переезжаешь?!

Ануар: Да ну завязывай.

Бахти: Ануарка же говорил, что в командировку.

Я: Волосы на груди не забудь заплести в косичку.

Ануар: А?!

Я: Там же ветер, с распущенными ходить нельзя.

Анеля: Вообще по этикету неприлично носить такую расстегнутую рубашку с густыми волосами.

Ануар: Это написал человек, у которого просто нет волос на груди.

Я: Если бы у Анели были волосы на груди, она бы удалила их воском, и все.

Ануар: КОРА БЛИН!

Анеля: Кора!

Я плохо помню, зачем Бахти позвала Юна гулять с нами, и тем более не понимаю, как я могла на это согласиться. Я думаю, все дело было в папе Бахти – он был тем веселым человеком, возле которого кажется, что твои рамки надуманы, и надо соглашаться на все, что бы он ни предложил. Неудивительно, что Бахти выросла опрометчивой, веселой транжирой с периодическими приступами меланхолии: у нее были беспечный кутила-отец и унылый ипохондрик-мама, и чем запойнее кутил отец, тем больше болела мать, а чем больше ныла и жертвовала собой мать, тем больше гулял папа.

Мы напились с чудовищной скоростью. Мы сидели вдвоем с Бахти, заказав что-то несущественное вроде салата из рукколы, оливок и пустого места между ними и бутылку красного вина. Папа Бахти, дядя Лесбек, позвонил ей почти сразу: ему явно было не с кем, но хотелось гулять, и Бахти позвала его к нам.

– Вечер – потрясающий! – Лесбек начал шуметь и хохотать от одного предвкушения веселья.

Он разлил все вино из бутылки на три бокала доверху, так что их невозможно было сдвинуть с места, не пролив, и пришлось наклоняться и отпивать, как горячее молоко в детстве перед сном.

Мы с Бахти так и не успели выбрать ничего из еды, но ее папа отодвинул меню, сказав, что так никто не делает: это пустая трата денег, есть перед тем, как пить. Он заказал один графин текилы, потом второй и гнал тосты по кругу. Он смотрел на нас своими хитрыми узкими глазами, внимал и едва не подпрыгивал от удовольствия, когда у нас получался особенно красноречивый, особенно пафосный тост. Он был готов ждать и всячески поддерживать, если слова не находились сразу.

С роскошного тоста все и началось. Я сказала, что ничего не ела с утра и подожду хотя бы какую-то закуску. Еще я сказала, что я не слишком люблю текилу, но таких вещей вообще нельзя произносить перед очаровательными толстыми бухариками.

– Пусть раздвинутся эти стены и зайдут все, кого ты любишь, все, кто тебе дорог, войдет сюда, – сказал он бархатным голосом цыганского барона. – Неужели ты не выпьешь за это?

Секунду солоно, секунду горячо, три секунды кисло. В общем, Юн написал, когда Бахти уже предрекала мне мировую славу бельевого кутюрье. Они с Лесбеком плели полную лабуду, но лабуда звучала прекрасно, и когда посреди нескончаемого потока хвалы и восхищения («Корлан невероятно, невозможно красива», «Преступно красива!») Бахти написал Юн и спросил, что она делает, я едва ли не сама предложила пригласить его. Я не могу утверждать это точно, однако же на его приход требовалось как минимум мое одобрение, и я его, вне всяких сомнений, добровольно и определенно дала.