Анжелика больше не может это слушать. Она выходит из Кремля, в длинной юбке до пят, и уединяется в своем гостиничном номере, а в голове у нее эхом отдаются слова матери. Еще одна человеческая и политическая неудача, что для нее одно и то же. Речь Ленина падает, как лезвие гильотины, на шею всех социалистических движений. Слова диктатора на долгие десятилетия определят отношения между Москвой и коммунистическими партиями в остальном мире.
Июнь 1921 года. Через шестнадцать месяцев Муссолини вступит в Рим. Многие коммунисты, придерживающиеся жесткой линии, поддержат фашистский режим; многие реформисты-социалисты будут убиты, брошены в тюрьмы, отправлены в ссылку. Через полгода Балабанова уедет из России без всякого сожаления. «Неудобная моралистка» получит разрешение ЦК КПР на эмиграцию «при условии, что она никогда не будет предавать гласности свое несогласие по итальянскому вопросу».
Еще долго Анжелика будет повторять, что принципы Октябрьской революции были здравыми, справедливыми, но пока они не реализованы, а то и вовсе преданы. Только годы, проведенные в Америке, заставят ее понять, что социализм – это либо демократия, либо ее отрицание. И что теории Ленина – та благодатная почва, на которой вырос сталинизм. Она убедится, что режим, установленный в России в 1917 году, представляет собой «чудовищную карикатуру на то, что Маркс и Энгельс обозначили термином “коммунистический”». Более того: большевизм появился, чтобы разрушить социализм, а социалисты были ограблены коммунистами, завладевшими его символами и успехами. «Тот, кто искренне или лицемерно отождествляет большевизм с марксизмом или с социализмом, льет воду на мельницу большевистского тоталитаризма. Его сторонникам только того и надо»[510].
Нравственные страдания, вызванные невозможностью обнародовать свое несогласие с русским правительством, были настолько сильны, что само мое существование казалось мне трусостью и малодушием, да и на здоровье моем это не могло не сказаться. Когда мои верные шведские товарищи и друзья, разделявшие мои идеи и понимавшие мои мучения, добились от своего правительства визы и приехали за мной в Москву, я уже была на краю пропасти. Им я обязана своим физическим и духовным спасением[511].
Глава двадцать вторая
Стокгольм, Вена, Париж – билет в одну сторону
В годы становления советской власти появилось первое поколение разочаровавшихся: Балабанова, Паскаль, Суварин, Монатт, Росмер, к которым вскоре, во время поворота влево, так называемого «третьего периода», присоединились Силоне, Таска, Морен, Марион[512].
Анжелика болезненно пробуждается от революционного сна, ее мучают сильные боли в животе. Она ничего не ест, даже сейчас, когда живет в Стокгольме. Ее тошнит при одном упоминании о еде. Она может только пить сладкий чай с конфетами и шоколадом.
Она перебралась с кресла на кровать. У нее снижается зрение. Ей трудно читать. Врач, пришедший ее осмотреть, спрашивает, чем она жила все эти годы, как она довела себя до такого состояния.
Анжелика впадает в бездну отчаяния. У нее крайняя степень нервного истощения. Единственная ее отдушина – поэзия. Первое стихотворение она посвящает Леопарди, своему любимому поэту, столь далекому от марксистской и просветительской культуры, которой она пропитана насквозь. Дело доходит до того, что она пишет, что человек не хозяин своей судьбы – кощунственная для социалиста мысль. Провал революции нанес ей непоправимую травму. Балабанова переживает тяжелейший момент, она полностью ушла в себя, и в этом состоянии она останется до конца жизни.
Если бы люди были бессмертны;
Если бы боль, скорбь, зло
Не превратили мир в долину слез;
Если бы мы знали,
Откуда мы пришли
И куда идем;
Если бы это было нам дано…
Если бы мы не были молчаливым и терпеливым инструментом
В руках нашей судьбы,
А были бы сознательными ее творцами…
Возможно, тогда жизнь стоила бы того, чтобы жить, страдать, наслаждаться.
О мой великий и печальный Поэт!
Ты, который в жизни испил
Всю горечь,
Ты, который коснулся вершин
И познал бездну человеческой судьбы,
Ты тщетно искал,
И не нашел ничего настоящего
Одно лишь зло…
<…>
Жизнь должна быть книгой,
В которой каждый из нас мог бы написать
Что жизнь не стоит того, чтобы ее прожить;
В ней должно быть написано
Что все мелко и ограниченно,
Потому что ни одну идею кроме зла…
<…>
Нельзя осуществить,
Ни одну, если не запачкана реальностью,
Такой мелкой, такой ничтожной,
Перед которой все мы преклоняемся[513].
Она пишет на нескольких языках и придает каждой версии свой ритм, свои нюансы, свое особое настроение. Наконец, в период сильных личных страданий, проявилась художественная жилка, подавленная семейным воспитанием.
