В то время исключение из партии принимались очень серьезно. Мое дело было первым случаем, касающимся всемирно известного реолюционера. Поэтому было необходимо обнародовать указ, который делал вопросы и ответы излишними. В этом указе утверждалось, что мое членство в партии было заблуждением, ошибкой с самого начала и позором для партии[518].
«Указ», который Анжелика читает в «Правде», полон классической большевистской лексики. Анжелику обвиняют в том, что она меньшевик, опасный сотрудник «фашистской» газеты, то есть Avanti! миланскую штаб-квартиру которой в то время штурмуют и поджигают фашистские чернорубашечники.
Анжелика теперь находилась в изгнании, она стала опасной для коммунистов всего мира. Однако для нее это даже почетно. В письме к Эмме Гольдман она пишет, что ее отъезд из России был освобождением и что она нисколько не страдает из-за исключения из партии большевиков.
Я не страдала так сильно, как страдала бы в другой ситуации. Прежде всего, как ты знаешь, у меня не было глубоких отношений, не было глубокой солидарности с людьми из партии, с их тактикой. Если бы это было не так, я бы никогда бы не уехала из страны, несмотря на свою болезнь. Кроме того, моя болезнь есть следствие моего бездействия, а само бездействие – следствие моих разногласий и мучений. Иначе я бы не вышла из партии. Я вступила в партию, потому что считала это долгом и не хотела терять связь с русским рабочим классом. Я понимаю причины изгнания, но не то, как они себя вели. Ты помнишь, дорогая Эмма, мои расхождения по итальянскому вопросу: они были политические, моральные и педагогические. Раскол партии был несчастьем для движения во всем мире и был на руку фашизму. Более того, я никогда не стала бы нападать на партию, которую самым убийственным образом преследует враг. Чем слабее становилась ИСП, тем труднее мне было присоединить свой голос к голосу сильных мира сего. Когда я узнала, что эта разгромленная партия хочет, чтобы я высказала свое мнение, я так и сделала и начала писать в их газету, я не думала о том, какие последствия это будет иметь для меня. Я так мало думала об этом, когда покидала свой дом, чтобы отправиться к ним и разделить страдания партии, у которой было прекрасное прошлое и которая не хотела поддаваться коррупции и запугиванию[519].
Тем временем ее мысли заняты совсем другим – Италией. Новыми хозяевами страны стали громилы в черных куртках. Убийство Джакомо Маттеотти[520] подтверждает, насколько правильной была защита итальянских социалистов, всех, без различия между максималистами и реформистами (Маттеотти относится к последним). И вот в Вену стали прибывать первые антифашисты, они размещались во временных жилищах, построенных специально для них австрийскими социалистами. Этот-то итальянский островок и начинает посещать Анжелика, она слушает рассказы о трагических случаях из жизни, о фактах, о событиях в Италии. Она чувствует, что Европа стоит на пороге катастрофы, что муссолиниевский вирус рано или поздно распространится по телу Германии. Она часто говорит об этом с Отто Бауэром. Но лидер австрийских социал-демократов и президент Социалистического Интернационала успокаивает ее: «Не бойтесь, товарищ, фашизм у нас невозможен. У наших рабочих слишком высоко классовое сознание, и они слишком едины. Наш народ никогда не потерпит Муссолини: дешевого комедианта, авантюриста».
Однако Балабанову мучает неприятное предчувствие. Она хотела бы, чтобы ее австрийские товарищи отправляли своих бойцов противостоять фашистской агрессии, чтобы на каждый акт насилия они отвечали всеобщей забастовкой. Насилию нужно противопоставить насилие: именно этого, по ее мнению, не хватило в Италии. Она объясняет, что в капиталистическом обществе война может разразиться, но при фашистском режиме она начнется обязательно, и это будет страшная и разрушительная война. Единственный способ избежать самоубийства человечества – это беспрерывно бороться с итальянским фашизмом и помочь итальянским антифашистам искоренить его. Ее слова – слова Кассандры, предвидящей наступление нацизма и Второй мировой войны. Анжелике не верят, более того, немецкие социал-демократы слушают ее с раздражением, с некоторой снисходительностью относятся к ней доброжелательные австрийские товарищи, которые считают Муссолини просто-напросто комедиантом.
В то время все, что я говорила или писала, считалось преувеличением, вызванным буйством моего «южного» темперамента, которому приписывали и ту страсть, с которой я клеймила неслыханное насилие и унижения, которым фашизм подверг итальянский народ[521].
Итог этих событий вскоре станет историей. А в убийстве Маттеотти она впервые видит, насколько фашизм схож с советским коммунизмом. В то время как это убийство вызывает возмущение и негодование во всем мире, даже в буржуазной прессе, Муссолини приглашают на завтрак в российское посольство в Риме, и он увековечивает себя под фотографией Ленина и серпом с молотом. Анжелика не в силах перенести такой удар.
